Иллюстрация: THE_RIRITH
реплика
Сны Канаэ всегда были изнурительно красочными. В детстве они представляли собой запутанные, не имеющие особой смысловой нагрузки сюжеты: в них она постоянно от кого-то убегала, неспособная обернуться, но чувствующая пространство вокруг и мнящая картинку перед собой донельзя реалистичной. Обычные странные сны, не дотягивающие до кошмаров, повторялись день ото дня и переплетались всё сильнее. Один из таких, в котором перед Канаэ стояла задача убить ведьму, приходил раз за разом, и в какой-то момент бесцельность происходящего стала утомлять.
Ведьма не была скрипучей старухой со страниц сказок, вселяющей страх в душу одним видом своего сухого, искажённого злобой лица. Лицо Канаэ как раз запамятовала, зато хорошо помнила её волосы оттенка махагона, исходящий от них терпко-сладкий запах каштана и молодые, ухоженные руки. Канаэ не знала, почему женщина заслужила быть названной ведьмой, но этот титул висел над ней как плашка с именем над персонажем старой видеоигры. Неизвестными оставались и причины, почему ведьме надлежало быть убитой, и как девочка с кухонным ножом в дрожащих руках должна была это провернуть.
Не помогало даже то, что ведьма не оказывала сопротивления и не пыталась спастись — несколько вариаций одного и того же сна завершились тем, что Канаэ делала испуганный выпад ножом, вместо быстрой смерти нанося своей жертве уродливое увечье. Ведьма испускала сдавленный выдох и хваталась за сочащееся кровью ранение на груди или животе; острое лезвие входило в плоть настолько неглубоко и неумело, что нож не задерживался в мягких тканях и падал на землю. Ноги ведьмы дрожали, пальцы стремительно окрашивались в багровый. Лица всё так же не было видно.
Если верить воспоминаниям, спустя время Канаэ наконец нашла способ правильно завершить эту сцену. В тот заветный раз нож угодил прямиком в сердце с таким отчаянным рвением, что одно из рёбер ведьмы звучно хрустнуло. Захрипев, она повалилась навзничь, вместо тени отбрасывая расползающуюся под ней уродливым пятном лужу крови. Канаэ проснулась в слезах, которыми отметила сотворённый во сне грех — она так и не поняла, в чём провинилась ведьма, и почему перед смертью на губах её расцвела блаженная улыбка. Просыпаясь, Канаэ чувствовала на руках тёплую, точно пролитую мгновение назад кровь, и напоминала себе ведьму куда больше.
С возрастом сны из замысловатых и калейдоскопических превратились в тупые и мелочные. Теперь по ночам Канаэ терзали всевозможные сценарии провалов, приправленные разочарованной насмешкой матери, шёпотом коллег по театру и гробовым молчанием режиссёра. Как и сюжетные сны из детства, они тоже неоднократно повторялись, но в них Канаэ была не игроком с бесконечным количеством попыток, а беспомощным наблюдателем.
Особенно больно и обидно цепляли всякие бытовые глупости, вырастающие в гротескные кошмары. В жизни Канаэ никогда не замечала за собой хронической зацикленности на пустяках, и в ответ на забытое обещание, отменённую встречу или необдуманную фразу лишь фыркала и закатывала глаза, спеша от греха подальше покинуть общество обидчика и остыть в одиночестве. В итоге не изложенные в слова молнии из глаз, которые они с собеседником в сердцах метали друг в друга, возвращались к ней десятикратно, как только уставшая голова касалась подушки.
А ещё она стала чаще забывать сны. Можно было подумать, что в некоторые ночи они не приходили вовсе, но Канаэ просыпалась с чётким осознанием, что за восемь-десять часов полной отключки прожила отдельную жизнь. Самым понятным доказательством была ноющая тяжесть в груди и одновременное с ней ощущение потерянного кусочка пазла. Что-то определенно было здесь, но перестало существовать. Канаэ скорбела по этому с замешательством маленького ребёнка на похоронах, ещё не знающего ужаса смерти, но чувствующего необъяснимую тоску от вида знакомого лица в гробу.
Просыпаться с такими чувствами грозило испортить весь день, поэтому обычно Канаэ не разрешала себе открывать глаза, удерживая их закрытыми до тех пор, пока не проваливалась в новый сон. Сейчас же она распахнула дрогнувшие веки до того, как успела одёрнуть себя за это. В поле зрения сразу попали подсвеченные утренним солнцем пряди, струящиеся по соседней подушке. Затем луч очертил вытянутое, худое лицо, горячим прикосновением почти вытащив девушку из дрёмы. Смешно наморщив нос, она заворочалась, в конечном счёте уткнувшись им в подушку и сонно запыхтев. Это заставило Канаэ улыбнуться несмотря на столь неприятный подъём.
Окна в номере были слишком большие, и Канаэ пожалела, что как всегда не проверила всех деталей при бронировании. От передачи менеджеру столь личной задачи останавливали параноидальные идеи; Юу Канаэ поддерживала свойственную её имиджу прохладность, которая должна была убеждать окружающих, что ей по зубам любой конфликт. На деле же, чутко проводя грань между беззубыми слухами и реальными прецедентами, Канаэ пообещала себе не допускать последних.
Вопреки растущему количеству публичных людей, заявляющих о своей ориентации, на них всех навешивали не устраивающий Канаэ ярлык; часто образ начинал восприниматься исключительно в сцепке с этой частью самоопределения. Такое Канаэ не нравилось. За репертуар своих ролей она побывала и сильной, вовсе не нуждающейся в любви одиночкой, и по уши влюблённой дурочкой, зависимой от каждого проявления нежности своего избранника, и сердцеедкой, меняющей романтические интересы как перчатки, лишь бы утолить голодающую пустоту внутри. Ни одно из этих амплуа не мешало Канаэ понимать, что самой ей нравились только женщины.
Однако слухи об её ориентации были рождены не тем, что её поймали за руку на свидании с кем-то. Они появились всего лишь от… отсутствия известных публике отношений с мужчинами. Это так искренне веселило Канаэ, что злиться на подобные новости она не могла; интересно, увидь её с Хигурой на улице, какими заголовками бы запестрели сомнительные сайты? Его можно было с равным успехом окрестить и долгожданным спутником жизни, и подтверждением, что Юу Канаэ всё-таки совершенно точно лесбиянка.
Шутки заканчивались, когда Канаэ попадала в ожидаемую для восходящих знаменитостей ловушку. Вступление в стабильные отношения кое-как удовлетворило бы запросы аудитории, но грозило пресловутым ярлыком и требовало взаимной любви, которой Канаэ ни к кому в принципе не чувствовала. А скоротечные связи, стоило им попасться кровожадным журналистам, не только сулили новый репутационный ущерб, но и подвергали риску её девушек. Канаэ могла не испытывать к ним возвышенных чувств, но меньше всего хотела для них проблем из-за своего статуса.
Вот и приходилось менять отель за отелем, неизбежно упуская мелкие неудобства. Чёртовы окна… Скривившись от обилия света, Канаэ приложила ладонь к почему-то горячему виску, снова пытаясь всколыхнуть в памяти содержание сна. Он совсем испарился из головы, но оставил после себя навязчивый след — как запах гнили из неизвестного угла квартиры. Стоило больше об этом не думать: послевкусие, каким бы ни было гадким, всегда уходило.
— Юу-сан? — позвали её ещё не до конца проснувшимся голосом.
Девушка села на кровати, смахивая с плеч немного отросшие с их последней встречи волосы. В темноте они казались близкими к тёмно-русым, но сейчас на свету, заполыхали огненной бронзой. Прямые, заметно пористые прядки чуть загибались к кончикам, смешно торча в разные стороны. Виной тому был и сон, но Канаэ очень нравился её слегка беспорядочный вид вместе с заспанным лицом и припухшими, искривлёнными зевком губами.
— Доброе утро, Рейка, — улыбнулась Канаэ, подавив внутреннее желание дотянуться ладонью до её макушки. — Что тебе снилось?
— Вы каждый раз спрашиваете, — Рейка потёрла уголок глаза, на котором осталась крапинка туши, и захлопала ресницами в попытке избавиться от дрёмы. — Я не вижу снов, просто отрубаюсь, как перегревшийся компьютер. А вы, Юу-сан?
— Хм… Точно что-то снилось, но подзабыла.
Вежливое обращение в сочетании с манерой речи проблемной старшеклассницы не раз вынуждало глаз Канаэ дёргаться. Рейка была всего на два года младше, да и общение они продолжали не меньше десяти месяцев. Спустя пару встреч Канаэ поинтересовалась, почему с ней заговаривали вот так, с оттенком легкомысленной, шутливой формальности.
«Можешь отбросить суффикс, да и звать меня по имени. Или ты считаешь разницу в два года столь существенной?» — она подпёрла ладонью щёку. Возможно, для первых свиданий спрашивать такое было невежливо, и Рейке требовалось время, чтобы освободиться от привычки заискивать.
«Никак не могу», — тряхнула головой Рейка, и Канаэ заметила, что в её выражении лица, осанке и движениях рук не было скованности.
«Отчего же?» — ожидаемый вопрос. Рейка засмеялась, заводя руку за шею, и почесала затылок неровно приклеенными накладными ногтями.
«А, так Юу-сан ведь… круче меня намного. По телеку к вам только так и обращаются. Я как будто ничем не лучше других, чтобы вот так сходу по имени… да?»
Больше Канаэ тему не поднимала, извлёкши из этого ответа всё необходимое. Поведение Рейки, изученное ей за следующие месяцы, говорило о ней не меньше. Рейка не страдала красноречием и часто, теряя бдительность, переходила на кансайский диалект, за что потом с округлившимися от испуга глазами извинялась. Настоящей Рейки не было ни в тщательной укладке, ни в одежде, которую она подбирала не хуже светской львицы. Теперь её ногти украшал дорогой маникюр, а следы усталости на коже от ночного образа жизни помог скрыть косметолог. Если в чём-то и мелькала её истинная сущность, то в бегающем взгляде, порой сбивчивой речи и подрагивающих губах, чуть что растягиваемых в улыбку. Канаэ хотела, чтобы Рейка была собой почаще, но та словно старательно избегала этого состояния.
Канаэ и Рейка познакомились на организованном Ренаем мероприятии для знаменитостей. Там Рейка, без громкого имени и чёткой цели, бродила от одного видного лица к другому, услужливо подливая в стаканы крепкого пунша и делая приправленные слащавым смехом комплименты. Никто не поручал ей роль хостес, но другого места, похоже, она себе не нашла. Канаэ едва помнила, что та представилась ей как начинающая певица — к этому моменту о своих карьерных амбициях она всё равно не припоминала ни разу. О себе Рейка в целом не распространялась, зато любила обсудить вышедшие новинки кино и модные тренды, что по крайней мере всегда заполняло неловкую тишину.
По большей части Канаэ было наплевать, если Рейка связалась с ней из-за денег. В эту легенду верилось с трудом, ведь она была не такой отвратительно богатой, чтобы кто-то и впрямь мог на ней нажиться — на том же мероприятии бродила уйма толстосумов. Но скрягой Канаэ не была, и пока деньги с «Паучьей Лилии» и других проектов позволяли, она баловала Рейку подарками. Новая брендовая сумочка, платье под цвет её глаз, дизайнерские туфли — Канаэ не могла назвать эти маленькие подношения безликими, потому что всякий раз, выбирая их, думала о… не о возлюбленной, конечно. Рейка под это определение не подходила. И даже не об интересе: не потому, что сама Рейка была пресной, а потому, что Канаэ вообще мало что могло по-настоящему заинтересовать. Наверное, она поместила бы Рейку в категорию комфортных, не вызывающих ярких эмоций вещей. Вроде еды, которую хочешь заказывать в ресторане, пока тебя не вырвет. Или маршрута, по которому прогуливаешься, пока физически не можешь видеть один и тот же опостылевший пейзаж.
— Уже завтрак заказали? — донёсся голос Рейки из ванной.
Канаэ повернула голову к двери, за которой повторился ненавязчивый стук. Медленно закрыв глаза и распахнув их вновь, она коснулась рукой налитого свинцом виска: когда Рейка успела уйти в другую комнату, если они только что говорили? Завтрак действительно был заказан, но не слишком ли быстро его приготовили?
— Войдите, — разрешила Канаэ, и в комнату деловито впорхнула официантка с квадратным подносом.
Поставив его на стол, девушка без лишних слов откланялась и закрыла за собой дверь. Рейка высунулась из ванной умывшаяся и одетая, больше не в полусонном состоянии. Она энергично протанцевала к столу и, упёршись в него обеими руками, с любопытством оглядела блюда на подносе.
— О, моё любимое! Спасибки! — заметив на очевидно предназначавшейся ей тарелке горку спагетти с томатным соусом, Рейка приземлилась на один из двух стульев. — Если это мне, конечно. Юу-сан, давайте быстрее есть!
— Тебе, кто же ещё будет уминать пасту на завтрак, — с улыбкой выдохнула Канаэ, решив, что с душем и переодеваниями можно повременить. Она любила ленивые утра, хоть и редко могла побаловать себя ими.
— Я не потолстею, Юу-сан, об этом не переживайте, — взяв предусмотрительно положенную к палочкам вилку, Рейка повертела её на свету, отпустив будничную фразу. — Способы и дураку известны. А то меня с моим аппетитом ещё давно раздуло бы на пару размеров.
Подошедшая к столу Канаэ замолчала и оскорблённо поджала губы. Само предположение о том, что она желала контролировать вес Рейки и могла отвернуться от неё из-за малейшего изменения, досадно царапнуло по гордости.
— Не надо вверять своё тело в чужие руки, — со вздохом опустившись на стул, Канаэ сняла с подноса заказанный себе фруктовый салат. — Я уж точно не стремлюсь тебя контролировать или ограничивать. И «раздует»… слово ужасное, Рейка. Если у тебя есть какие-то публичные амбиции, надо научиться немного фильтровать свою речь и понимать, где стоит сказать что-то помягче, а где – и вовсе придержать язык за зубами.
— Не, я уже себе голову не морочу этой ерундой, — накрутив щедрое гнездо спагетти на вилку, Рейка отправила его в рот, испачкавшись соусом над губой, где раньше рисовала себе мушку. — Не мешто мне на одной шчене ш вами. И на шчене в приншипе…
— Дожуй сперва, — Канаэ поморщилась от звука, поймав палочками кубик яблока в йогуртовой заправке. — Свои амбиции певицы решила оставить? Как по мне, одна из ниш, где развиться есть шанс быстрее всего.
— Толку-то. Научусь петь, но ни лица подходящего, ни харизмы. А самое важное – я вообще не пришла к пониманию, зачем оно мне, хоть убейте, — с негромким звуком вытянув вилку изо рта, Рейка направила её на Канаэ. — Юу-сан, а вам оно зачем?
Дополнительную головную боль доставили прямо к завтраку. Канаэ рассеянно посмотрела куда-то мимо Рейки, с запозданием услышав, как схваченный палочками кубик выскользнул обратно в миску. Что ж, рядом лежала свободная вилка.
Что ответить? Мотивация Канаэ, если сжать её в одно предложение, звучала так: «Хочу добиться конкретной пары глаз в зрительном зале». Остальные пусть размазывают сплетни вместо джема за завтраком, поклоняются ей как идолу или за счёт её лица пытаются привлечь внимание к своему полузаброшенному проекту.
— Ой… не в своё дело полезла, наверное, — то ли замешательство во взгляде, то ли затянувшаяся пауза перед ответом выдали Канаэ. Рейка поникла и склонила голову, вместо допроса переключаясь на завтрак. — Извините, Юу-сан. Спасибо за еду.
— Дурочка, — прикрыла глаза Канаэ, откладывая палочки на бортик миски и берясь за вилку. — Не надо меня шугаться. А ответ сразу не дала потому, что это сложно. Моя причина скрывается в целой куче вещей – всех и не перечислить. Давай приведу хотя бы парочку, чтобы ты осталась довольна: мне нравится играть. Люблю быть на сцене или в объективе камеры, больше ничего так же хорошо делать не умею. Семья у меня тоже творческая, прийти к ним и не показать результатов – ударить в грязь лицом. И когда мои заслуги признают и справедливо меня превозносят, тоже люблю.
Выдав Рейке наполовину правдивый ответ, Канаэ, пока та обрабатывала информацию, всё-таки отправила в рот первый попавшийся на зубчики вилки фрукт. Немедленно скривилась: зубы раздавили кусочек апельсина, разлившийся по языку химозной кислотой. Следом пришла терпкая горечь, будто вместо мякоти пережёванной оказалась цедра.
В строгом надзоре за своим питанием Канаэ видела хорошие результаты, но это неотвратимо привело к тому, что любая еда начала ощущаться странно, словно и не еда вовсе. Кислую, прогорклую, а зачастую и безвкусную массу с тошнотворной текстурой тянуло поскорее выплюнуть, если не скорчиться в три погибели над унитазом. Однако, чувствуя на себе тяжесть взгляда Рейки, у Канаэ не было иного выбора, кроме как поплотнее сомкнуть губы и проглотить гадость.
— Понятно… Вижу, причин у вас правда полно, — судя по лицу Рейки, ответ Канаэ удручил её ещё больше, и вместе со скверным привкусом на языке такое уныние действовало на нервы. — А я иногда забываю, что в моей жизни к чему. Честно, не помню, откуда эта амбиция стать певицей. Я и петь-то профессионально не умею, классической школы не знаю, но почему-то болит.
— Я за тебя не вспомню, — снова отложила вилку Канаэ, промокнув рот салфеткой, но боязливое молчание Рейки подтолкнуло её продолжить мягче и участливее. — И советую не оценивать, проще другим или сложнее. Тебя это с места никак не сдвигает. Я это к тому, что, попробовав, ничего не потеряешь. Уж особенно на вокальной сцене, где звёзды зажигаются и гаснут каждую пятницу. А если слово «сцена» тебя пугает – начни канал вести, бога ради, добрая половина блогеров и стримеров поют.
Хоть и посредственно, не зная академической базы. Этого Канаэ не озвучила, не желая разрушать идиллию: Рейка, слушавшая её одновременно вовлечённо и ошарашенно, наконец заулыбалась.
— Раз вы советуете! — она с прежним энтузиазмом принялась за уничтожение своей пасты, как будто для успокоения ей хватило этих поверхностных, общих слов. — Канал, да? Займусь в свободное время.
Канаэ глянула на неё с тенью сочувствия. Размазанная мотивация, отсутствие плана и направления, мягкотелость — всё это превратится в быструю фрустрацию от неудач, а неудовлетворительный финал загонит Рейку в ещё более вязкие неуверенность и апатию. Мало кто приходит в этот бизнес толстокожим, но закрепившиеся в своей нише вместе с именем и брендом зарабатывают бронированный панцирь по всему телу. Тяжёлый, душный, ни капли не красивый панцирь.
Поэтому совета Канаэ не давала. Рейка могла так считать, переубеждать её не было необходимости. Моментами в ней читалась эта сосущая пустота, рано или поздно обещающая вылиться в одержимость или зависимость. Пусть лучше такой идеей будет что-то приятное самой Рейке. Канаэ не стремилась встревать напрямую, но хотела бы подтолкнуть её когда-нибудь всерьёз задуматься о своей мечте. Если появятся цели, то итог всё же может обернуться не кошмаром… да, на это оставалось надеяться.
Аппетит исчез окончательно, и Канаэ незаметно выскользнула из-за стола в поисках своей сумки. Та была её старой подругой, служащей верой и правдой и отлично дополняющей каждый повседневный наряд: складировать у себя дома дорогие дизайнерские уродства Канаэ не умела. Из светских причуд ей откликалась только страсть к покупке люксового парфюма, и часть скляночек разных форм и размеров, в коробках и нет, переехала вместе с ней к Хигуре.
Чёрная кожаная сумка через плечо вмещала в себя отдельное измерение, как и положено идеальной женской сумочке. Половину вещей Канаэ попросту забывала из неё доставать, удивляясь внезапным находкам. Она и эту штучку протаскала с собой немало времени, всё упуская возможность отдать. Успела обмануться, что выронила её где-то или выложила на кухне своего нынешнего обиталища, но, нащупав пальцами конверт — чудо, не помявшийся! — с тихим торжеством вытащила его на свет.
— Тебе, — сверкнув расслабленной улыбкой, Канаэ протянула конверт Рейке. — Прикупила сертификат в тот корейский магазин косметики, который тебе понравился. Я не могу составить компанию, но вот, сама спокойно прогуляешься и прикупишь всё необходимое. Должно хватить.
— Вы запомнили… — улыбнувшись, Рейка бережно забрала сертификат, намеренно или случайно коснувшись руки Канаэ. — Спасибо, я завтра закуплюсь на всю сумму! И расскажу, что больше всего понравилось, вдруг тоже захотите!
Канаэ опустила взгляд на их ладони, уведя свою в сторону. Рейка не взяла её за руку — впрочем, она никогда этого и не делала. Любое проявление симпатии в их случае было ограничено какими-то невидимыми правилами, часто отягощая взаимодействия неловкостью. Фальши в сексуальной раскрепощённости Рейки Канаэ не улавливала, но за пределами кровати в возможности прикоснуться друг к другу в романтическом ключе, кажется, сомневались обе. Каждую такую мелочь Канаэ обдумывала дважды. Глубоко задумалась перед действием она и сейчас, всё же простив себе маленькое вторжение в личное пространство.
— Ага, жду отзывы, — хмыкнула она, заправив прядь волос за ухо Рейки и удержав её в пальцах. Локон переливался здоровым, насыщенным, приковывающим взгляд цветом. — Послушай, Рейка…
— Да? — Рейка прикрыла глаза, прикосновением ничуть не напуганная, а голос её зазвучал мягче.
— Не думала покраситься в более светлый рыжий? — проронила Канаэ то, что не покидало её черепной коробки с самого пробуждения. Золото солнечного луча выжигало из бронзы всю темноту, раскаляло до температуры плавления. — Такой, поярче.
Рейка моргнула длинными чёрными ресницами, которые за время пребывания в ванной успела подкрасить тушью. Склонив голову набок, она в недоумении изогнула брови. Лишь один уголок губ дёрнулся наверх, словно Рейка сама не знала, как отреагировать.
— Ещё раз осветляться?.. — пробормотала она, нервно посмеявшись. — У меня же и так, по сути… Вредновато уже будет, Юу-сан.
— Думаешь? — Канаэ выпустила прядку, напоследок невесомо погладив щёку Рейки. — Сколько раз красилась, а вреда не заметила. Но я не заставляю, конечно. Подумала, что более яркий оттенок поможет создать подходящий для новой звезды образ. Считай это моим скромным советом.
Разговор о цвете волос не стал их последним за встречу. Бронь номера держалась до вечера, и Рейка с Канаэ провели вместе ещё обед и ужин — если их можно было назвать таковыми, потому что из еды за весь день Канаэ удалось запихнуть в себя только омлет с овощами, по виду и текстуре напоминавший чью-то пьяную рвоту. Пожаловаться на отельную кухню ей не позволило лишь то, что Рейка все три приёма пищи сочла превосходными. Так Канаэ и пришла к мысли, что подхватила несварение или ещё какую-то желудочную болячку, и направилась домой с грузом дичайшей усталости.
В такси она отрубилась и упала виском на дверцу, проснувшись от тупой боли и переполошив водителя. И будто этого было мало — в конце поездки забыла сумку в салоне, получив вежливый оклик от всё того же бедолаги. Хорошо, что Канаэ была звездой не той величины, чтобы на выходе из отеля ей тыкали камерами в лицо — случись такое, у папарацци был бы праздник нелепых кадров.
Канаэ была энергичным ребёнком, но во взрослом возрасте с физическими и моральными нагрузками справлялась посредством упрямства. Поэтому предположения, что сил и мотивации у неё выше крыши, бесили до трясучки. Канаэ мечтала, чтобы эти догадки, построенные откровенно недальновидными людьми, обрели форму и в самом деле сделали из неё сверхчеловека, полубога, титана… да хотя бы среднестатистическую здоровую женщину.
Самым обидным она считала всплески ненормальной оживлённости, иногда возникающие на скудной прямой влачения своего тела. Они не длились дольше недели, в последний раз — совсем недавно — затянулись на две. Канаэ ликовала: её постоянно не было дома, спонтанные встречи сменяли друг друга, а уложить себя поспать она могла не больше чем часа на четыре, за которые из организма чудодейственно выходили следы алкоголя. В эту «фазу», как её называл Хигура, бутылки спиртного она осушала как воду, уверенная в отсутствии последствий. Было весело пить без ограничений и без физических надломов, обычно устраиваемых телом в ответ.
Хигура же рассказывал про эти переключения уйму мудрёной, пропитанной медицинскими терминами информации. Канаэ отмахивалась, запрещая себя диагностировать, но обратиться к докторам не торопилась — если Хигура раз за разом убегал от них, было ли лечение столь эффективно? Его байки отзывались раздражением, особенно сейчас, когда состояние откатило обратно к инертному. На одной силе воли ввалившись во входную дверь после возни с замком, Канаэ тут же сбросила обувь мимо ковра, едва не рухнув следом.
— Хигура! — крикнула она вместо «я дома», ожидая появления фиолетовой макушки в коридоре. — Подойди!
Канаэ сама не знала, чего ждала от него и чем из прошедшего дня была готова поделиться. Настроение было на помолчать и полежать в кровати, до которой ей помогут добраться. Хигура — человек порой до неуместного услужливый, зато его всегда можно было попросить помочь избавиться от одежды, смыть макияж и уложить под одеяло. Он безропотно выполнял всё из этого, освобождал единственное в своей квартире удобное место для сна и тихим призраком уходил на кухню сочинять свои песенки.
Прошло с полминуты, но Хигура так и не явился на зов. Ощущение брошенности, осыпавшееся на Канаэ ледяным градом, было несравнимо острым и нарывающим. Где его мотало под ночь? Рука сердито зашарила в поисках телефона, а сообщения Канаэ набирала уже по пути в спальню, отправляя их без перечитывания. Офлайн, конечно, что ещё от него ждать.
В какой-то из дней на неделе он приполз домой с убитым лицом и намеревался проспать до утра, если бы Канаэ не расшевелила его на просмотр кино. Проскальзывающей в периоды его плохого настроения грубости не обнаружилось, как и комментариев о фильме, которые Хигура всегда отпускал, каким бы плохим он ни был. Канаэ несколько раз ткнула его в бок, призывая к реакции, и механизм заскрипел шестерёнками: Хигура заговорил, отмечая что-то в картине каждые минут пятнадцать или около того. Этого для Канаэ оказалось достаточно.
Следующие сутки он в кои-то веки не прикасался к своей MIDI-клавиатуре, стук по беззвучным клавишам которой, бывало, сводило Канаэ с ума. Не притронулся и к ноутбуку, хранившему, по его же словам, всю его жизнь. Порывался куда-то уйти. Канаэ остановила его опять, засыпав предложениями: раз Хигуру догнала непонятная тоска, они могли провести день дома и заняться чем-то непроходимо глупым и бесполезным, как обычно бывает у соседей. Киномарафон, готовка дома… да, с едой дела обстояли неважно, но готовка Хигуры на вкус была чуть менее мерзкой.
Надо бы запрячь его похлопотать над завтраком в качестве извинения за исчезновение. Уже лёжа в незаправленной кровати, Канаэ хмуро глянула на продолживший висеть в офлайне профиль и намеренно выронила телефон из руки. Голова Канаэ не была богата на тревожные мысли; если проверить, что с ним, способа нет, то и пудрить себе мозги — занятие бессмысленное. Раз не отвечает, то она беззаботно проспит до его возвращения.
Щека Канаэ прижалась к слегка помятой наволочке. Из макияжа на лице были только лёгкие мазки консилера, смыть который она планировала уже завтра. Уровень усталости позволял тут же крепко заснуть, если бы, закрывая глаза, она случайно не зацепилась взглядом за деталь, которой здесь не должно было быть.
— Что?.. — Канаэ подцепила пальцами сверкнувший под льющимся в окно лунным светом рыжий волос.
Принадлежать Рейке он не мог по двум простым причинам. Он был светлее и ярче, точно налитый лавой, почти неестественно рыжий. А ещё он был куда длиннее локонов Рейки. Настолько длинным, что Канаэ, поднеся волос к глазам, не увидела его конца. Блестящая рыжая ниточка уходила по матрасу вниз, на пол, и Канаэ, скинув ноги с кровати, зачарованно побрела за ней.
То, что очевидно не являлось волосом, тянулось через всю спальню. Минув её пределы, Канаэ застыла и медленно замотала головой по сторонам: всё в коридоре оплетали огненные нити. Они спускались паутиной с потолка, скрывали за собой предметы мебели, застилали пол так, что Канаэ, ступая по ним босиком, не сомневалась в их подлинности. Куда менее реальной была остальная прихожая, поражённая волосами так сильно, что ни одна другая вещь в ней больше не узнавалась. Канаэ шаг за шагом продвигалась вглубь изрезанной оранжевым свечением темноты, а коридор всё никак не кончался, вытягиваясь по требованиям её любопытства.
Всё внутри Канаэ клокотало от, казалось, давно потухшей и утратившей краски эмоции: горько-сладкого тяготения к прошлому, не сохранившемуся даже в виде снимков из детского альбома. Но и без фотографий она узнала тот самый, никому больше не принадлежащий цвет тающего закатного солнца, сейчас исходящий от каждой шелковистой пряди на пути. Минуя кокон из волос, Канаэ вздрогнула, когда тот шевельнулся подобно сокращению сердечной мышцы. Можно было списать это на обман зрения, но повторное движение побудило присесть на корточки рядом с тугим сплетением волос, из которого, найдя щель, пробилось что-то белое.
Канаэ вскинула голову и широко распахнутыми глазами проследила за вырвавшейся из кокона рукой. Худая, бледная, угловатая конечность выгнулась на манер гигантской паучьей лапки, неумело цепляясь за свою защитную оболочку. Пальцы ретиво рвали волосы, делая новые ходы, и наружу показывалось всё больше тела. Силой упорства существа кокон был изодран полностью, и оно покинуло его как птенец скорлупу.
На полу вместе с Канаэ оказалась, несомненно, хозяйка заселивших комнату прядей. Расплетённые длинные волосы знакомой текстуры стекали по плечам, кончики сплавлялись вместе с нитями на полу и стенах. Пугающее сходство с дорогой подругой заставило Канаэ сдавленно вздохнуть: черты лица юной Эрики, сохранившиеся в своём уникальном виде, по праву достались взрослой женщине. Она была идеальной… кроме водянистой, теряющей форму, будто вытекающей радужки глаз и улыбки, растянувшейся неестественно широко.
Ведьма не была скрипучей старухой со страниц сказок, вселяющей страх в душу одним видом своего сухого, искажённого злобой лица. Лицо Канаэ как раз запамятовала, зато хорошо помнила её волосы оттенка махагона, исходящий от них терпко-сладкий запах каштана и молодые, ухоженные руки. Канаэ не знала, почему женщина заслужила быть названной ведьмой, но этот титул висел над ней как плашка с именем над персонажем старой видеоигры. Неизвестными оставались и причины, почему ведьме надлежало быть убитой, и как девочка с кухонным ножом в дрожащих руках должна была это провернуть.
Не помогало даже то, что ведьма не оказывала сопротивления и не пыталась спастись — несколько вариаций одного и того же сна завершились тем, что Канаэ делала испуганный выпад ножом, вместо быстрой смерти нанося своей жертве уродливое увечье. Ведьма испускала сдавленный выдох и хваталась за сочащееся кровью ранение на груди или животе; острое лезвие входило в плоть настолько неглубоко и неумело, что нож не задерживался в мягких тканях и падал на землю. Ноги ведьмы дрожали, пальцы стремительно окрашивались в багровый. Лица всё так же не было видно.
Если верить воспоминаниям, спустя время Канаэ наконец нашла способ правильно завершить эту сцену. В тот заветный раз нож угодил прямиком в сердце с таким отчаянным рвением, что одно из рёбер ведьмы звучно хрустнуло. Захрипев, она повалилась навзничь, вместо тени отбрасывая расползающуюся под ней уродливым пятном лужу крови. Канаэ проснулась в слезах, которыми отметила сотворённый во сне грех — она так и не поняла, в чём провинилась ведьма, и почему перед смертью на губах её расцвела блаженная улыбка. Просыпаясь, Канаэ чувствовала на руках тёплую, точно пролитую мгновение назад кровь, и напоминала себе ведьму куда больше.
С возрастом сны из замысловатых и калейдоскопических превратились в тупые и мелочные. Теперь по ночам Канаэ терзали всевозможные сценарии провалов, приправленные разочарованной насмешкой матери, шёпотом коллег по театру и гробовым молчанием режиссёра. Как и сюжетные сны из детства, они тоже неоднократно повторялись, но в них Канаэ была не игроком с бесконечным количеством попыток, а беспомощным наблюдателем.
Особенно больно и обидно цепляли всякие бытовые глупости, вырастающие в гротескные кошмары. В жизни Канаэ никогда не замечала за собой хронической зацикленности на пустяках, и в ответ на забытое обещание, отменённую встречу или необдуманную фразу лишь фыркала и закатывала глаза, спеша от греха подальше покинуть общество обидчика и остыть в одиночестве. В итоге не изложенные в слова молнии из глаз, которые они с собеседником в сердцах метали друг в друга, возвращались к ней десятикратно, как только уставшая голова касалась подушки.
А ещё она стала чаще забывать сны. Можно было подумать, что в некоторые ночи они не приходили вовсе, но Канаэ просыпалась с чётким осознанием, что за восемь-десять часов полной отключки прожила отдельную жизнь. Самым понятным доказательством была ноющая тяжесть в груди и одновременное с ней ощущение потерянного кусочка пазла. Что-то определенно было здесь, но перестало существовать. Канаэ скорбела по этому с замешательством маленького ребёнка на похоронах, ещё не знающего ужаса смерти, но чувствующего необъяснимую тоску от вида знакомого лица в гробу.
Просыпаться с такими чувствами грозило испортить весь день, поэтому обычно Канаэ не разрешала себе открывать глаза, удерживая их закрытыми до тех пор, пока не проваливалась в новый сон. Сейчас же она распахнула дрогнувшие веки до того, как успела одёрнуть себя за это. В поле зрения сразу попали подсвеченные утренним солнцем пряди, струящиеся по соседней подушке. Затем луч очертил вытянутое, худое лицо, горячим прикосновением почти вытащив девушку из дрёмы. Смешно наморщив нос, она заворочалась, в конечном счёте уткнувшись им в подушку и сонно запыхтев. Это заставило Канаэ улыбнуться несмотря на столь неприятный подъём.
Окна в номере были слишком большие, и Канаэ пожалела, что как всегда не проверила всех деталей при бронировании. От передачи менеджеру столь личной задачи останавливали параноидальные идеи; Юу Канаэ поддерживала свойственную её имиджу прохладность, которая должна была убеждать окружающих, что ей по зубам любой конфликт. На деле же, чутко проводя грань между беззубыми слухами и реальными прецедентами, Канаэ пообещала себе не допускать последних.
Вопреки растущему количеству публичных людей, заявляющих о своей ориентации, на них всех навешивали не устраивающий Канаэ ярлык; часто образ начинал восприниматься исключительно в сцепке с этой частью самоопределения. Такое Канаэ не нравилось. За репертуар своих ролей она побывала и сильной, вовсе не нуждающейся в любви одиночкой, и по уши влюблённой дурочкой, зависимой от каждого проявления нежности своего избранника, и сердцеедкой, меняющей романтические интересы как перчатки, лишь бы утолить голодающую пустоту внутри. Ни одно из этих амплуа не мешало Канаэ понимать, что самой ей нравились только женщины.
Однако слухи об её ориентации были рождены не тем, что её поймали за руку на свидании с кем-то. Они появились всего лишь от… отсутствия известных публике отношений с мужчинами. Это так искренне веселило Канаэ, что злиться на подобные новости она не могла; интересно, увидь её с Хигурой на улице, какими заголовками бы запестрели сомнительные сайты? Его можно было с равным успехом окрестить и долгожданным спутником жизни, и подтверждением, что Юу Канаэ всё-таки совершенно точно лесбиянка.
Шутки заканчивались, когда Канаэ попадала в ожидаемую для восходящих знаменитостей ловушку. Вступление в стабильные отношения кое-как удовлетворило бы запросы аудитории, но грозило пресловутым ярлыком и требовало взаимной любви, которой Канаэ ни к кому в принципе не чувствовала. А скоротечные связи, стоило им попасться кровожадным журналистам, не только сулили новый репутационный ущерб, но и подвергали риску её девушек. Канаэ могла не испытывать к ним возвышенных чувств, но меньше всего хотела для них проблем из-за своего статуса.
Вот и приходилось менять отель за отелем, неизбежно упуская мелкие неудобства. Чёртовы окна… Скривившись от обилия света, Канаэ приложила ладонь к почему-то горячему виску, снова пытаясь всколыхнуть в памяти содержание сна. Он совсем испарился из головы, но оставил после себя навязчивый след — как запах гнили из неизвестного угла квартиры. Стоило больше об этом не думать: послевкусие, каким бы ни было гадким, всегда уходило.
— Юу-сан? — позвали её ещё не до конца проснувшимся голосом.
Девушка села на кровати, смахивая с плеч немного отросшие с их последней встречи волосы. В темноте они казались близкими к тёмно-русым, но сейчас на свету, заполыхали огненной бронзой. Прямые, заметно пористые прядки чуть загибались к кончикам, смешно торча в разные стороны. Виной тому был и сон, но Канаэ очень нравился её слегка беспорядочный вид вместе с заспанным лицом и припухшими, искривлёнными зевком губами.
— Доброе утро, Рейка, — улыбнулась Канаэ, подавив внутреннее желание дотянуться ладонью до её макушки. — Что тебе снилось?
— Вы каждый раз спрашиваете, — Рейка потёрла уголок глаза, на котором осталась крапинка туши, и захлопала ресницами в попытке избавиться от дрёмы. — Я не вижу снов, просто отрубаюсь, как перегревшийся компьютер. А вы, Юу-сан?
— Хм… Точно что-то снилось, но подзабыла.
Вежливое обращение в сочетании с манерой речи проблемной старшеклассницы не раз вынуждало глаз Канаэ дёргаться. Рейка была всего на два года младше, да и общение они продолжали не меньше десяти месяцев. Спустя пару встреч Канаэ поинтересовалась, почему с ней заговаривали вот так, с оттенком легкомысленной, шутливой формальности.
«Можешь отбросить суффикс, да и звать меня по имени. Или ты считаешь разницу в два года столь существенной?» — она подпёрла ладонью щёку. Возможно, для первых свиданий спрашивать такое было невежливо, и Рейке требовалось время, чтобы освободиться от привычки заискивать.
«Никак не могу», — тряхнула головой Рейка, и Канаэ заметила, что в её выражении лица, осанке и движениях рук не было скованности.
«Отчего же?» — ожидаемый вопрос. Рейка засмеялась, заводя руку за шею, и почесала затылок неровно приклеенными накладными ногтями.
«А, так Юу-сан ведь… круче меня намного. По телеку к вам только так и обращаются. Я как будто ничем не лучше других, чтобы вот так сходу по имени… да?»
Больше Канаэ тему не поднимала, извлёкши из этого ответа всё необходимое. Поведение Рейки, изученное ей за следующие месяцы, говорило о ней не меньше. Рейка не страдала красноречием и часто, теряя бдительность, переходила на кансайский диалект, за что потом с округлившимися от испуга глазами извинялась. Настоящей Рейки не было ни в тщательной укладке, ни в одежде, которую она подбирала не хуже светской львицы. Теперь её ногти украшал дорогой маникюр, а следы усталости на коже от ночного образа жизни помог скрыть косметолог. Если в чём-то и мелькала её истинная сущность, то в бегающем взгляде, порой сбивчивой речи и подрагивающих губах, чуть что растягиваемых в улыбку. Канаэ хотела, чтобы Рейка была собой почаще, но та словно старательно избегала этого состояния.
Канаэ и Рейка познакомились на организованном Ренаем мероприятии для знаменитостей. Там Рейка, без громкого имени и чёткой цели, бродила от одного видного лица к другому, услужливо подливая в стаканы крепкого пунша и делая приправленные слащавым смехом комплименты. Никто не поручал ей роль хостес, но другого места, похоже, она себе не нашла. Канаэ едва помнила, что та представилась ей как начинающая певица — к этому моменту о своих карьерных амбициях она всё равно не припоминала ни разу. О себе Рейка в целом не распространялась, зато любила обсудить вышедшие новинки кино и модные тренды, что по крайней мере всегда заполняло неловкую тишину.
По большей части Канаэ было наплевать, если Рейка связалась с ней из-за денег. В эту легенду верилось с трудом, ведь она была не такой отвратительно богатой, чтобы кто-то и впрямь мог на ней нажиться — на том же мероприятии бродила уйма толстосумов. Но скрягой Канаэ не была, и пока деньги с «Паучьей Лилии» и других проектов позволяли, она баловала Рейку подарками. Новая брендовая сумочка, платье под цвет её глаз, дизайнерские туфли — Канаэ не могла назвать эти маленькие подношения безликими, потому что всякий раз, выбирая их, думала о… не о возлюбленной, конечно. Рейка под это определение не подходила. И даже не об интересе: не потому, что сама Рейка была пресной, а потому, что Канаэ вообще мало что могло по-настоящему заинтересовать. Наверное, она поместила бы Рейку в категорию комфортных, не вызывающих ярких эмоций вещей. Вроде еды, которую хочешь заказывать в ресторане, пока тебя не вырвет. Или маршрута, по которому прогуливаешься, пока физически не можешь видеть один и тот же опостылевший пейзаж.
— Уже завтрак заказали? — донёсся голос Рейки из ванной.
Канаэ повернула голову к двери, за которой повторился ненавязчивый стук. Медленно закрыв глаза и распахнув их вновь, она коснулась рукой налитого свинцом виска: когда Рейка успела уйти в другую комнату, если они только что говорили? Завтрак действительно был заказан, но не слишком ли быстро его приготовили?
— Войдите, — разрешила Канаэ, и в комнату деловито впорхнула официантка с квадратным подносом.
Поставив его на стол, девушка без лишних слов откланялась и закрыла за собой дверь. Рейка высунулась из ванной умывшаяся и одетая, больше не в полусонном состоянии. Она энергично протанцевала к столу и, упёршись в него обеими руками, с любопытством оглядела блюда на подносе.
— О, моё любимое! Спасибки! — заметив на очевидно предназначавшейся ей тарелке горку спагетти с томатным соусом, Рейка приземлилась на один из двух стульев. — Если это мне, конечно. Юу-сан, давайте быстрее есть!
— Тебе, кто же ещё будет уминать пасту на завтрак, — с улыбкой выдохнула Канаэ, решив, что с душем и переодеваниями можно повременить. Она любила ленивые утра, хоть и редко могла побаловать себя ими.
— Я не потолстею, Юу-сан, об этом не переживайте, — взяв предусмотрительно положенную к палочкам вилку, Рейка повертела её на свету, отпустив будничную фразу. — Способы и дураку известны. А то меня с моим аппетитом ещё давно раздуло бы на пару размеров.
Подошедшая к столу Канаэ замолчала и оскорблённо поджала губы. Само предположение о том, что она желала контролировать вес Рейки и могла отвернуться от неё из-за малейшего изменения, досадно царапнуло по гордости.
— Не надо вверять своё тело в чужие руки, — со вздохом опустившись на стул, Канаэ сняла с подноса заказанный себе фруктовый салат. — Я уж точно не стремлюсь тебя контролировать или ограничивать. И «раздует»… слово ужасное, Рейка. Если у тебя есть какие-то публичные амбиции, надо научиться немного фильтровать свою речь и понимать, где стоит сказать что-то помягче, а где – и вовсе придержать язык за зубами.
— Не, я уже себе голову не морочу этой ерундой, — накрутив щедрое гнездо спагетти на вилку, Рейка отправила его в рот, испачкавшись соусом над губой, где раньше рисовала себе мушку. — Не мешто мне на одной шчене ш вами. И на шчене в приншипе…
— Дожуй сперва, — Канаэ поморщилась от звука, поймав палочками кубик яблока в йогуртовой заправке. — Свои амбиции певицы решила оставить? Как по мне, одна из ниш, где развиться есть шанс быстрее всего.
— Толку-то. Научусь петь, но ни лица подходящего, ни харизмы. А самое важное – я вообще не пришла к пониманию, зачем оно мне, хоть убейте, — с негромким звуком вытянув вилку изо рта, Рейка направила её на Канаэ. — Юу-сан, а вам оно зачем?
Дополнительную головную боль доставили прямо к завтраку. Канаэ рассеянно посмотрела куда-то мимо Рейки, с запозданием услышав, как схваченный палочками кубик выскользнул обратно в миску. Что ж, рядом лежала свободная вилка.
Что ответить? Мотивация Канаэ, если сжать её в одно предложение, звучала так: «Хочу добиться конкретной пары глаз в зрительном зале». Остальные пусть размазывают сплетни вместо джема за завтраком, поклоняются ей как идолу или за счёт её лица пытаются привлечь внимание к своему полузаброшенному проекту.
— Ой… не в своё дело полезла, наверное, — то ли замешательство во взгляде, то ли затянувшаяся пауза перед ответом выдали Канаэ. Рейка поникла и склонила голову, вместо допроса переключаясь на завтрак. — Извините, Юу-сан. Спасибо за еду.
— Дурочка, — прикрыла глаза Канаэ, откладывая палочки на бортик миски и берясь за вилку. — Не надо меня шугаться. А ответ сразу не дала потому, что это сложно. Моя причина скрывается в целой куче вещей – всех и не перечислить. Давай приведу хотя бы парочку, чтобы ты осталась довольна: мне нравится играть. Люблю быть на сцене или в объективе камеры, больше ничего так же хорошо делать не умею. Семья у меня тоже творческая, прийти к ним и не показать результатов – ударить в грязь лицом. И когда мои заслуги признают и справедливо меня превозносят, тоже люблю.
Выдав Рейке наполовину правдивый ответ, Канаэ, пока та обрабатывала информацию, всё-таки отправила в рот первый попавшийся на зубчики вилки фрукт. Немедленно скривилась: зубы раздавили кусочек апельсина, разлившийся по языку химозной кислотой. Следом пришла терпкая горечь, будто вместо мякоти пережёванной оказалась цедра.
В строгом надзоре за своим питанием Канаэ видела хорошие результаты, но это неотвратимо привело к тому, что любая еда начала ощущаться странно, словно и не еда вовсе. Кислую, прогорклую, а зачастую и безвкусную массу с тошнотворной текстурой тянуло поскорее выплюнуть, если не скорчиться в три погибели над унитазом. Однако, чувствуя на себе тяжесть взгляда Рейки, у Канаэ не было иного выбора, кроме как поплотнее сомкнуть губы и проглотить гадость.
— Понятно… Вижу, причин у вас правда полно, — судя по лицу Рейки, ответ Канаэ удручил её ещё больше, и вместе со скверным привкусом на языке такое уныние действовало на нервы. — А я иногда забываю, что в моей жизни к чему. Честно, не помню, откуда эта амбиция стать певицей. Я и петь-то профессионально не умею, классической школы не знаю, но почему-то болит.
— Я за тебя не вспомню, — снова отложила вилку Канаэ, промокнув рот салфеткой, но боязливое молчание Рейки подтолкнуло её продолжить мягче и участливее. — И советую не оценивать, проще другим или сложнее. Тебя это с места никак не сдвигает. Я это к тому, что, попробовав, ничего не потеряешь. Уж особенно на вокальной сцене, где звёзды зажигаются и гаснут каждую пятницу. А если слово «сцена» тебя пугает – начни канал вести, бога ради, добрая половина блогеров и стримеров поют.
Хоть и посредственно, не зная академической базы. Этого Канаэ не озвучила, не желая разрушать идиллию: Рейка, слушавшая её одновременно вовлечённо и ошарашенно, наконец заулыбалась.
— Раз вы советуете! — она с прежним энтузиазмом принялась за уничтожение своей пасты, как будто для успокоения ей хватило этих поверхностных, общих слов. — Канал, да? Займусь в свободное время.
Канаэ глянула на неё с тенью сочувствия. Размазанная мотивация, отсутствие плана и направления, мягкотелость — всё это превратится в быструю фрустрацию от неудач, а неудовлетворительный финал загонит Рейку в ещё более вязкие неуверенность и апатию. Мало кто приходит в этот бизнес толстокожим, но закрепившиеся в своей нише вместе с именем и брендом зарабатывают бронированный панцирь по всему телу. Тяжёлый, душный, ни капли не красивый панцирь.
Поэтому совета Канаэ не давала. Рейка могла так считать, переубеждать её не было необходимости. Моментами в ней читалась эта сосущая пустота, рано или поздно обещающая вылиться в одержимость или зависимость. Пусть лучше такой идеей будет что-то приятное самой Рейке. Канаэ не стремилась встревать напрямую, но хотела бы подтолкнуть её когда-нибудь всерьёз задуматься о своей мечте. Если появятся цели, то итог всё же может обернуться не кошмаром… да, на это оставалось надеяться.
Аппетит исчез окончательно, и Канаэ незаметно выскользнула из-за стола в поисках своей сумки. Та была её старой подругой, служащей верой и правдой и отлично дополняющей каждый повседневный наряд: складировать у себя дома дорогие дизайнерские уродства Канаэ не умела. Из светских причуд ей откликалась только страсть к покупке люксового парфюма, и часть скляночек разных форм и размеров, в коробках и нет, переехала вместе с ней к Хигуре.
Чёрная кожаная сумка через плечо вмещала в себя отдельное измерение, как и положено идеальной женской сумочке. Половину вещей Канаэ попросту забывала из неё доставать, удивляясь внезапным находкам. Она и эту штучку протаскала с собой немало времени, всё упуская возможность отдать. Успела обмануться, что выронила её где-то или выложила на кухне своего нынешнего обиталища, но, нащупав пальцами конверт — чудо, не помявшийся! — с тихим торжеством вытащила его на свет.
— Тебе, — сверкнув расслабленной улыбкой, Канаэ протянула конверт Рейке. — Прикупила сертификат в тот корейский магазин косметики, который тебе понравился. Я не могу составить компанию, но вот, сама спокойно прогуляешься и прикупишь всё необходимое. Должно хватить.
— Вы запомнили… — улыбнувшись, Рейка бережно забрала сертификат, намеренно или случайно коснувшись руки Канаэ. — Спасибо, я завтра закуплюсь на всю сумму! И расскажу, что больше всего понравилось, вдруг тоже захотите!
Канаэ опустила взгляд на их ладони, уведя свою в сторону. Рейка не взяла её за руку — впрочем, она никогда этого и не делала. Любое проявление симпатии в их случае было ограничено какими-то невидимыми правилами, часто отягощая взаимодействия неловкостью. Фальши в сексуальной раскрепощённости Рейки Канаэ не улавливала, но за пределами кровати в возможности прикоснуться друг к другу в романтическом ключе, кажется, сомневались обе. Каждую такую мелочь Канаэ обдумывала дважды. Глубоко задумалась перед действием она и сейчас, всё же простив себе маленькое вторжение в личное пространство.
— Ага, жду отзывы, — хмыкнула она, заправив прядь волос за ухо Рейки и удержав её в пальцах. Локон переливался здоровым, насыщенным, приковывающим взгляд цветом. — Послушай, Рейка…
— Да? — Рейка прикрыла глаза, прикосновением ничуть не напуганная, а голос её зазвучал мягче.
— Не думала покраситься в более светлый рыжий? — проронила Канаэ то, что не покидало её черепной коробки с самого пробуждения. Золото солнечного луча выжигало из бронзы всю темноту, раскаляло до температуры плавления. — Такой, поярче.
Рейка моргнула длинными чёрными ресницами, которые за время пребывания в ванной успела подкрасить тушью. Склонив голову набок, она в недоумении изогнула брови. Лишь один уголок губ дёрнулся наверх, словно Рейка сама не знала, как отреагировать.
— Ещё раз осветляться?.. — пробормотала она, нервно посмеявшись. — У меня же и так, по сути… Вредновато уже будет, Юу-сан.
— Думаешь? — Канаэ выпустила прядку, напоследок невесомо погладив щёку Рейки. — Сколько раз красилась, а вреда не заметила. Но я не заставляю, конечно. Подумала, что более яркий оттенок поможет создать подходящий для новой звезды образ. Считай это моим скромным советом.
* * *
Разговор о цвете волос не стал их последним за встречу. Бронь номера держалась до вечера, и Рейка с Канаэ провели вместе ещё обед и ужин — если их можно было назвать таковыми, потому что из еды за весь день Канаэ удалось запихнуть в себя только омлет с овощами, по виду и текстуре напоминавший чью-то пьяную рвоту. Пожаловаться на отельную кухню ей не позволило лишь то, что Рейка все три приёма пищи сочла превосходными. Так Канаэ и пришла к мысли, что подхватила несварение или ещё какую-то желудочную болячку, и направилась домой с грузом дичайшей усталости.
В такси она отрубилась и упала виском на дверцу, проснувшись от тупой боли и переполошив водителя. И будто этого было мало — в конце поездки забыла сумку в салоне, получив вежливый оклик от всё того же бедолаги. Хорошо, что Канаэ была звездой не той величины, чтобы на выходе из отеля ей тыкали камерами в лицо — случись такое, у папарацци был бы праздник нелепых кадров.
Канаэ была энергичным ребёнком, но во взрослом возрасте с физическими и моральными нагрузками справлялась посредством упрямства. Поэтому предположения, что сил и мотивации у неё выше крыши, бесили до трясучки. Канаэ мечтала, чтобы эти догадки, построенные откровенно недальновидными людьми, обрели форму и в самом деле сделали из неё сверхчеловека, полубога, титана… да хотя бы среднестатистическую здоровую женщину.
Самым обидным она считала всплески ненормальной оживлённости, иногда возникающие на скудной прямой влачения своего тела. Они не длились дольше недели, в последний раз — совсем недавно — затянулись на две. Канаэ ликовала: её постоянно не было дома, спонтанные встречи сменяли друг друга, а уложить себя поспать она могла не больше чем часа на четыре, за которые из организма чудодейственно выходили следы алкоголя. В эту «фазу», как её называл Хигура, бутылки спиртного она осушала как воду, уверенная в отсутствии последствий. Было весело пить без ограничений и без физических надломов, обычно устраиваемых телом в ответ.
Хигура же рассказывал про эти переключения уйму мудрёной, пропитанной медицинскими терминами информации. Канаэ отмахивалась, запрещая себя диагностировать, но обратиться к докторам не торопилась — если Хигура раз за разом убегал от них, было ли лечение столь эффективно? Его байки отзывались раздражением, особенно сейчас, когда состояние откатило обратно к инертному. На одной силе воли ввалившись во входную дверь после возни с замком, Канаэ тут же сбросила обувь мимо ковра, едва не рухнув следом.
— Хигура! — крикнула она вместо «я дома», ожидая появления фиолетовой макушки в коридоре. — Подойди!
Канаэ сама не знала, чего ждала от него и чем из прошедшего дня была готова поделиться. Настроение было на помолчать и полежать в кровати, до которой ей помогут добраться. Хигура — человек порой до неуместного услужливый, зато его всегда можно было попросить помочь избавиться от одежды, смыть макияж и уложить под одеяло. Он безропотно выполнял всё из этого, освобождал единственное в своей квартире удобное место для сна и тихим призраком уходил на кухню сочинять свои песенки.
Прошло с полминуты, но Хигура так и не явился на зов. Ощущение брошенности, осыпавшееся на Канаэ ледяным градом, было несравнимо острым и нарывающим. Где его мотало под ночь? Рука сердито зашарила в поисках телефона, а сообщения Канаэ набирала уже по пути в спальню, отправляя их без перечитывания. Офлайн, конечно, что ещё от него ждать.
В какой-то из дней на неделе он приполз домой с убитым лицом и намеревался проспать до утра, если бы Канаэ не расшевелила его на просмотр кино. Проскальзывающей в периоды его плохого настроения грубости не обнаружилось, как и комментариев о фильме, которые Хигура всегда отпускал, каким бы плохим он ни был. Канаэ несколько раз ткнула его в бок, призывая к реакции, и механизм заскрипел шестерёнками: Хигура заговорил, отмечая что-то в картине каждые минут пятнадцать или около того. Этого для Канаэ оказалось достаточно.
Следующие сутки он в кои-то веки не прикасался к своей MIDI-клавиатуре, стук по беззвучным клавишам которой, бывало, сводило Канаэ с ума. Не притронулся и к ноутбуку, хранившему, по его же словам, всю его жизнь. Порывался куда-то уйти. Канаэ остановила его опять, засыпав предложениями: раз Хигуру догнала непонятная тоска, они могли провести день дома и заняться чем-то непроходимо глупым и бесполезным, как обычно бывает у соседей. Киномарафон, готовка дома… да, с едой дела обстояли неважно, но готовка Хигуры на вкус была чуть менее мерзкой.
Надо бы запрячь его похлопотать над завтраком в качестве извинения за исчезновение. Уже лёжа в незаправленной кровати, Канаэ хмуро глянула на продолживший висеть в офлайне профиль и намеренно выронила телефон из руки. Голова Канаэ не была богата на тревожные мысли; если проверить, что с ним, способа нет, то и пудрить себе мозги — занятие бессмысленное. Раз не отвечает, то она беззаботно проспит до его возвращения.
Щека Канаэ прижалась к слегка помятой наволочке. Из макияжа на лице были только лёгкие мазки консилера, смыть который она планировала уже завтра. Уровень усталости позволял тут же крепко заснуть, если бы, закрывая глаза, она случайно не зацепилась взглядом за деталь, которой здесь не должно было быть.
— Что?.. — Канаэ подцепила пальцами сверкнувший под льющимся в окно лунным светом рыжий волос.
Принадлежать Рейке он не мог по двум простым причинам. Он был светлее и ярче, точно налитый лавой, почти неестественно рыжий. А ещё он был куда длиннее локонов Рейки. Настолько длинным, что Канаэ, поднеся волос к глазам, не увидела его конца. Блестящая рыжая ниточка уходила по матрасу вниз, на пол, и Канаэ, скинув ноги с кровати, зачарованно побрела за ней.
То, что очевидно не являлось волосом, тянулось через всю спальню. Минув её пределы, Канаэ застыла и медленно замотала головой по сторонам: всё в коридоре оплетали огненные нити. Они спускались паутиной с потолка, скрывали за собой предметы мебели, застилали пол так, что Канаэ, ступая по ним босиком, не сомневалась в их подлинности. Куда менее реальной была остальная прихожая, поражённая волосами так сильно, что ни одна другая вещь в ней больше не узнавалась. Канаэ шаг за шагом продвигалась вглубь изрезанной оранжевым свечением темноты, а коридор всё никак не кончался, вытягиваясь по требованиям её любопытства.
Всё внутри Канаэ клокотало от, казалось, давно потухшей и утратившей краски эмоции: горько-сладкого тяготения к прошлому, не сохранившемуся даже в виде снимков из детского альбома. Но и без фотографий она узнала тот самый, никому больше не принадлежащий цвет тающего закатного солнца, сейчас исходящий от каждой шелковистой пряди на пути. Минуя кокон из волос, Канаэ вздрогнула, когда тот шевельнулся подобно сокращению сердечной мышцы. Можно было списать это на обман зрения, но повторное движение побудило присесть на корточки рядом с тугим сплетением волос, из которого, найдя щель, пробилось что-то белое.
Канаэ вскинула голову и широко распахнутыми глазами проследила за вырвавшейся из кокона рукой. Худая, бледная, угловатая конечность выгнулась на манер гигантской паучьей лапки, неумело цепляясь за свою защитную оболочку. Пальцы ретиво рвали волосы, делая новые ходы, и наружу показывалось всё больше тела. Силой упорства существа кокон был изодран полностью, и оно покинуло его как птенец скорлупу.
На полу вместе с Канаэ оказалась, несомненно, хозяйка заселивших комнату прядей. Расплетённые длинные волосы знакомой текстуры стекали по плечам, кончики сплавлялись вместе с нитями на полу и стенах. Пугающее сходство с дорогой подругой заставило Канаэ сдавленно вздохнуть: черты лица юной Эрики, сохранившиеся в своём уникальном виде, по праву достались взрослой женщине. Она была идеальной… кроме водянистой, теряющей форму, будто вытекающей радужки глаз и улыбки, растянувшейся неестественно широко.
— Ю…
— Юка-чан, — Канаэ перебило существо, в ту же секунду переставшее быть Эрикой. — Что же ты делаешь?
Когда девушка из кокона разомкнула губы, изо рта её полилась густая чёрная субстанция. Будь это кровью, потеря такого объёма стала бы фатальной: со всяким словом по подбородку стекало всё больше тёмной массы, а горло её бурлило от изрыгаемой скверны, искажая голос до хрипа.
— Занимаешься вместо моих поисков ненужными делами. Если будешь медлить, то я в этот раз… — имитируя человеческие жесты, чудище приложило когтистый палец к губам.
Канаэ сделала вдох, но внятного ответа просипеть не получилось. Взгляд её рванул к другому кокону, затрясшемуся от болезненного кашля и жалобных, напоминающих скрежет металла стонов. Агония продлилась не больше нескольких секунд, после чего содержимое кокона затихло, а на полу под ним выросла пузырящаяся чёрная лужа.
— …точно умру, — ещё одна оболочка лопнула без чужой помощи. Вывалившись наружу подобно грубо брошенному кем-то мусорному мешку, существо, в котором Канаэ с ужасом узнала подобие маленькой Эрики, до хруста раскинуло руки и встретилось с ней своими налитыми чернилами глазами.
Голос окончательно покинул Канаэ, и тогда беспомощность накрыла её с головой. Она металась от одного чудища к другому, стремясь поймать в поле зрения как можно больше, но новые коконы набухали и лопались тут и там, то уродливо рождая, то смертельно сдавливая внутри жестокие карикатуры на самого дорогого для Канаэ человека. Скоро беспомощность превратилась в слёзы, сотрясающие всё её тело, и она могла бы поверить, что сама от скорби начнёт сочиться гнилью под стать окружающим её монстрам. К сожалению, Канаэ не обратилась в ведьму, оставаясь всего лишь слабым человеком.
Чудища не атаковали её, продолжая гоготать и булькать, исходить рвущейся из них чёрной жидкостью. Было бы лучше, если бы одно из них полоснуло по шее Канаэ острыми когтями, оборвав это невыносимое зрелище. Сквозь плотно сомкнутые веки не проник спасительный луч света, но на подмогу пришёл звук.
Три короткие вибрации рассекли иллюзорное пространство. Канаэ открыла глаза, лёжа на спине посреди родного коридора. Экран телефона, взятого с собой даже без воспоминаний об этом, вспыхнул белым, показывая шторку уведомлений. Так и не придя в себя после кошмарного видения, Канаэ полежала на прохладном полу ещё немного, только затем сев, прислонившись к стене, и разблокировав телефон. Уведомления из соцсетей её не интересовали, а в мессенджере висели входящие сообщения от двух человек. Недавние три — от Хигуры, пришедшие только что. Взгляд неудачно скользнул ниже, на сообщение, чьё холодное содержание вместилось в превью.
[Директор]: Добрый вечер. Напоминаю забрать оставшиеся вещи.
На экран упала слеза, случайно открыв самый верхний диалог. Сообщений Канаэ уже не видела, с ненавистью метнув телефон в стену в дальнем конце прихожей. Болезненный треск обещал закончиться как минимум починкой экрана, но эти мысли Канаэ задвинула в долгий ящик. Нет, убиваться горем она не планировала, и набухшие на веках слёзы злобы остервенело смахнула рукой. Эту вспышку эмоций она погасила, и не желала больше тратить своё время на идиотов, добровольно угробивших свои жизни.
В горле резко запершило, но не от слёз. Канаэ зашлась в долгом сухом кашле, чувствуя острое покалывание где-то слишком глубоко, чтобы залезть туда пальцами. Несколько сокращений мышц гортани — загадочный раздражитель был выброшен в рот вместе со слюной, и Канаэ раздражённо сняла дрянь с языка. На ладони её хитро блестел рыжий волос.
— Юка-чан, — Канаэ перебило существо, в ту же секунду переставшее быть Эрикой. — Что же ты делаешь?
Когда девушка из кокона разомкнула губы, изо рта её полилась густая чёрная субстанция. Будь это кровью, потеря такого объёма стала бы фатальной: со всяким словом по подбородку стекало всё больше тёмной массы, а горло её бурлило от изрыгаемой скверны, искажая голос до хрипа.
— Занимаешься вместо моих поисков ненужными делами. Если будешь медлить, то я в этот раз… — имитируя человеческие жесты, чудище приложило когтистый палец к губам.
Канаэ сделала вдох, но внятного ответа просипеть не получилось. Взгляд её рванул к другому кокону, затрясшемуся от болезненного кашля и жалобных, напоминающих скрежет металла стонов. Агония продлилась не больше нескольких секунд, после чего содержимое кокона затихло, а на полу под ним выросла пузырящаяся чёрная лужа.
— …точно умру, — ещё одна оболочка лопнула без чужой помощи. Вывалившись наружу подобно грубо брошенному кем-то мусорному мешку, существо, в котором Канаэ с ужасом узнала подобие маленькой Эрики, до хруста раскинуло руки и встретилось с ней своими налитыми чернилами глазами.
Голос окончательно покинул Канаэ, и тогда беспомощность накрыла её с головой. Она металась от одного чудища к другому, стремясь поймать в поле зрения как можно больше, но новые коконы набухали и лопались тут и там, то уродливо рождая, то смертельно сдавливая внутри жестокие карикатуры на самого дорогого для Канаэ человека. Скоро беспомощность превратилась в слёзы, сотрясающие всё её тело, и она могла бы поверить, что сама от скорби начнёт сочиться гнилью под стать окружающим её монстрам. К сожалению, Канаэ не обратилась в ведьму, оставаясь всего лишь слабым человеком.
Чудища не атаковали её, продолжая гоготать и булькать, исходить рвущейся из них чёрной жидкостью. Было бы лучше, если бы одно из них полоснуло по шее Канаэ острыми когтями, оборвав это невыносимое зрелище. Сквозь плотно сомкнутые веки не проник спасительный луч света, но на подмогу пришёл звук.
Три короткие вибрации рассекли иллюзорное пространство. Канаэ открыла глаза, лёжа на спине посреди родного коридора. Экран телефона, взятого с собой даже без воспоминаний об этом, вспыхнул белым, показывая шторку уведомлений. Так и не придя в себя после кошмарного видения, Канаэ полежала на прохладном полу ещё немного, только затем сев, прислонившись к стене, и разблокировав телефон. Уведомления из соцсетей её не интересовали, а в мессенджере висели входящие сообщения от двух человек. Недавние три — от Хигуры, пришедшие только что. Взгляд неудачно скользнул ниже, на сообщение, чьё холодное содержание вместилось в превью.
[Директор]: Добрый вечер. Напоминаю забрать оставшиеся вещи.
На экран упала слеза, случайно открыв самый верхний диалог. Сообщений Канаэ уже не видела, с ненавистью метнув телефон в стену в дальнем конце прихожей. Болезненный треск обещал закончиться как минимум починкой экрана, но эти мысли Канаэ задвинула в долгий ящик. Нет, убиваться горем она не планировала, и набухшие на веках слёзы злобы остервенело смахнула рукой. Эту вспышку эмоций она погасила, и не желала больше тратить своё время на идиотов, добровольно угробивших свои жизни.
В горле резко запершило, но не от слёз. Канаэ зашлась в долгом сухом кашле, чувствуя острое покалывание где-то слишком глубоко, чтобы залезть туда пальцами. Несколько сокращений мышц гортани — загадочный раздражитель был выброшен в рот вместе со слюной, и Канаэ раздражённо сняла дрянь с языка. На ладони её хитро блестел рыжий волос.
© 2026 WARESORA
urbancoveninfo@gmail.com
urbancoveninfo@gmail.com
