Иллюстрация: THE_RIRITH
варикан
TW: Сексуализированное насилие, преследование, физическое насилие
[Пять лет назад]
Дом Сакино никогда не посещали трагедии. Прибыльный маленький бизнес отца, успех дизайнерского блога матери, готовившейся представить собственную коллекцию одежды, и единственная дочь, с детства слышавшая в свою сторону восклицания о красоте и интеллекте не по годам — комплименты настолько приелись, что Момока быстро начала воспринимать их как должное.
В искусстве, интерес к которому прививался ей с пелёнок, Момока не искала уютных, скучных историй. Её приковывали к экрану мучительные поиски совершенства Ририко из «Helter Skelter», искушения Фауста Мефистофелем, жестокая судьба Грегора Замзы из «Превращения» Кафки. Роняя слёзы напротив светившегося в темноте экрана телевизора, прижимая к охваченному мимолётной болью сердцу дочитанный том книги, Момока краем души позволяла себе лицемерное торжество: страдания вымышленных героев никак не касались её жизни. Это было её редким постыдным удовольствием: с головой окунувшись в чужую историю, она с неповторимой радостью выныривала из неё и вдыхала полной грудью.
— Чудовище! Всё это время… — с рабочего стола отца полетели сертификаты и тяжёлые папки с документами в массивных рамках, врученные за предпринимательские достижения. — Вот чем ты всё это время занимался?!
— Касуми, дай мне объяснить! — отец уже не пытался уворачиваться от брошенных в него вещей, а неприкрытая паника в голосе лишь нарастала. Момоку, стоявшую в дверном проходе, ни один из родителей не заметил.
Тихая трагедия в доме Сакино не выбралась из стен квартиры, а крики и рыдания матери к утру смолкли, не оставив ни следа. Отец, собрав небольшой рюкзак, холодно поцеловал Момоку в макушку и пропал на неделю.
Семьи нескольких одноклассниц Момоки проходили через развод, поэтому о процессе она слышала достаточно. Она с радостью сбежала бы от обоих родителей, но последняя оставшаяся в живых бабушка уже не была в состоянии взять над ней опеку. Однако развода не случилось: отец как ни в чём не бывало вернулся домой, а мать с готовностью помогала поддерживать иллюзию прежнего уюта. Ад обещал закончиться, если бы по сути своей не представлял круг.
Игнорирование призрака раздора не пошло семье на руку, ведь он незримо присутствовал и на неловких завтраках, и на угрюмых ужинах. Совместные вечера в гостиной, где каждый занимался своим маленьким делом, прекратились, оставив Момоку наедине с её книгами и фильмами. Любимые картины больше не дарили никаких надежд, а главные герои точно глумливо показывали на Момоку пальцем, радуясь, что она присоединилась к их числу.
Грохот битой посуды вскоре раздался снова, на этот раз — прямо во время выходного обеда. Ничего не предвещало, но мать, белее снега и за последний месяц страшно исхудавшая, вдруг начала бить об пол все попадавшиеся на глаза тарелки. Пелена злости застлала её глаза настолько, что блюдце метнулось и в Момоку, чудом промазав. Испуганно забравшись под стол, она увидела на полу надтреснутый телефон отца, уже ретировавшегося в прихожую: доносящееся оттуда нервное шуршание верхней одеждой лишь доказывало, что о средстве связи он позабыл.
Невнятные вопли матери сдвинулись в коридор следом. Момока сморгнула слёзы и провела по экрану, порезав палец о трещину. Ни заумного шифрования, ни банального пароля: темнота рассеялась аккурат на непонятном мессенджере, в контактах которого себя или мать Момока не нашла. Капля крови упала на первый диалог, скользнув мимо обнажённых фотографий незнакомой девушки. Тонкие руки слабо прикрывали едва сформировавшуюся грудь: по телосложению она походила на саму Момоку.
К горлу подступал комок, но странный интерес взял верх, заставляя листать диалог за диалогом. Бесстыдные снимки отпечатывались на сетчатке глаза. На шестой девушке — все они выглядели вдвое моложе отца, миловидно одевались, и даже на своих селфи позировали как ведомые трендами подростки — Момока брезгливо отбросила телефон, не в силах смотреть ни на фото, ни на восторженные сообщения отца.
Мать не могла не знать. Доступ к мессенджеру она наверняка получила ещё после самой первой ссоры, и лишь слепой не заметил бы всех этих фотографий вчерашних школьниц. Что довело её сегодня? Какая деталь стала крайней точкой? Черту пересекли с самого начала, а прощать такое ради сохранения образа идеальной семьи обесценивало вес родственных уз до нуля.
Оба отвращали её одинаково. Изменщик-отец, спутавшийся с девушками едва ли совершеннолетнего возраста, и не защищающая его, но трусливо отводящая взгляд мать, предпочитающая сбегать в иллюзорный мир достижений дочери, новых кутюрных коллекций и рецептов полезных десертов. Если два этих существа произвели Момоку на свет, были ли у неё шансы вырасти достойным человеком?
Момока тихо возненавидела мать и отца, а затем и саму себя. Взращенные в стеклянной теплице красота и ум казались бесполезными на фоне отсутствия добродушия и честности: уроков сердца, передающихся тёплыми родительскими руками. В чём заключалось достоинство фарфоровой кожи и роскошного гардероба? Момока жаждала вцепиться ногтями в унаследованное прелестное личико, раздробить кости и посмотреть, таилось ли хоть что-то внутри.
Наслаждаться выдуманными трагедиями она больше не могла, а самая главная, прошедшая по жизни глубоким разломом, впиталась в каждый день и отравляла его с утра до ночи. Импульсивное желание отомстить отцу, матери — кому угодно, лишь бы найти виноватого в сложившейся ситуации — погасло, обнажая меж тлеющих угольков стремление втоптать себя в выжженную землю.
Девушки, втянутые в торговлю своим телом, наверняка имели самые разные причины. Момока ничего и предположить не смела об их судьбах, но знала, что для мужчин вроде её отца это было таким же осознанным и равнодушным выбором, как выбор блюда на ужин. Казалось, увидь он на столе свою же дочь — всё равно потянулся бы к столовым приборам. А если нет, не делало ли это его поступки ещё более лицемерными?
И без того не жаловавшая прикосновения Момока начала избегать контакта с отцом как огня, всегда держась на опасливом расстоянии. Потом неприятными стали и объятия матери: оголённые участки кожи покалывало, как после обматывания плотным шерстяным шарфом. В школе нежеланных попыток дотронуться до неё было больше, но Момока перестала противостоять даже тем, что ощущались как брызги из грязной лужи.
— Тебя же Момока зовут? — имя высокого старшеклассника испарилось из памяти, но остались глуповато озадаченное выражение лица, синее пятно спортивной формы и липкое ощущение от кожи на его шее, куда Момока кокетливо забросила руки. И острым профилем, и цветом одежды, и жаждой внимания он смахивал на павлина. — Умеджи сказал, что ты, вроде, хотела познакомиться…
— Что тебя удивило? — проворковала Момока, качнув головой; недавно подстриженная чёлка качнулась следом, чуть спадая на глаза. — Мы не знакомы, но о тебе было сложно не услышать. Надежда всей школы, да?
— Да не то чтобы. Мы с командой разве что региональные затащим, — пробормотал Павлин, забавно замявшись на упоминании своих заслуг. — Я видел твоё имя, ты в таблице рейтинга на самой верхушке. Баскетболом, что ли, интересуешься?
— Ни черта в нём не понимаю! — рассмеялась Момока, на ощупь найдя его такую же липкую после тренировки ладонь. — Я караоке люблю, хочешь сходить? Только вдвоём, в компании вообще не то. И про баскетбол мне расскажешь, я послушаю.
Идея отношений Момоку не привлекала, и на восхищённые перешёптывания подруг о фантазиях и раннем опыте она со снисходительной улыбкой закатывала глаза. Однако сейчас, когда мечты о счастливом будущем померкли и дорога вела только вниз, она решила хотя бы девственность отдать кому-то близкому по возрасту. Легкомысленный подростковый контакт с каплей алкоголя в сомнительном местечке, где несовершеннолетним без вопросов продавали выпивку и позволяли запереться в кабинке под отвлекающий шум случайных песен из динамиков. Это могло превратиться в неплохое воспоминание, разве нет? Даже если внешне каждый мужчина не мог не ассоциироваться с животным, нападающий баскетбольной команды всеми считался красавчиком.
Отпечатки нежничающих с ней пальцев, влажные касания губ въедались в Момоку, как ржавчина в металл, разрушая внутри что-то очень важное. Механическая боль принималась легче, когда Момока чертила в голове её рисунок: надо же, столь обожаемое её ровесниками занятие оказалось похожим на график или схему из учебника. Обещанное удовольствие не посетило её ни на мгновение, а град из чужого пота и пристающий к спине кожзам дивана перегрузили мозг назойливыми сигналами до застлавшей глаза влаги. Обильные дорожки слёз и сдавленные всхлипывания сочли позитивной реакцией, вовлекая её в непрошеный поцелуй. Интересно, сколько девушек были вот так неправильно поняты?
«Точно, — хрупкое утешение поселило на губах Момоки самодовольную улыбку. — Только так отец сможет понять. Только так можно сломать и себя, и его. Это единственный способ».
[Настоящее время]
«Если человек по-настоящему тебя любит, он не отвернётся, даже если ты предашь его идеалы», — фраза не то из наивного аниме, не то из эпического фильма со счастливым концом заела у Момоки в голове, то и дело всплывая в памяти. В этих словах скрывалась доля правды: родители, со скандалом оборвавшие с ней связи после выпуска из школы, год назад сердечно извинились и предложили если не слезливое воссоединение, то финансовую помощь с тактичного расстояния.
Отчаяние отца оказалось недостаточно сильным, чтобы опустить его на дно. Мать, всё это время остававшаяся на его стороне, похоже, окончательно смирилась с ошибками прошлого. Теперь для родителей это считалось слишком далёким, слишком чужим воспоминанием, принадлежащим какой-то параллельной реальности: насколько сильной должна быть любовь, насколько великим должно было быть прощение, чтобы заставить себя поверить этой лжи?
Благодаря принятым деньгам Момоке удалось переехать на окраину Мегуро, устроившись в относительно дешёвой по меркам этого района съёмной квартире. Лишённая естественного света, регулярного проветривания и гостей, она служила неплохим убежищем ото всех и вся, когда социальная батарейка разряжалась в ноль. Время, когда дни Момоки были расписаны по часам, прошло, но совсем не так безболезненно, как расстался со своими грехами отец. Удивительно, что человек мог восстановиться даже после такого «досуга».
Отсутствие окон в комнате — единственное уместилось на тесной кухне — шло Момоке на пользу, потому что июльскую жару она переносила крайне тяжело. Весь день она пролежала в прохладной постели под шипение хлипкого кондиционера, обнимая самую неказистую плюшевую игрушку из всех, что видела за свою жизнь: абсурдно длинного синего пингвина с большим кривым клювом и молнией на животе. В его плюшевые внутренности спокойно умещалась пара бутылок ледяной воды, и по этой причине объятия со смешным уродцем были чаще объятий с любимой дакимакурой* Хака-чана — в его случае засовывать что-то в наволочку каралось смертной казнью!
Покидать дом не находилось причин, и к лучшему. Если бы не рабочая смена завтра, Момока не высунула бы и ноги за порог всю неделю. Отменяя встречи направо и налево, она видела в своём состоянии сезонный упадок сил и вряд ли ошибалась: основная причина тревог, пережиток прошлой «профессии», не напоминал о себе два месяца. Сквозь режим «не беспокоить» пыталась пробиться разве что Эрика, и то делала это максимально вежливо, в своей привычной манере. На пятое за день сообщение с вопросом о самочувствии посреди расслабленного диалога Момока зажмурилась и устало уткнулась лицом в пингвина.
Переживания Эрики были видны невооружённым глазом, и их корень не представлял для Момоки мудрёной загадки. Поведение её изменилось как раз со дня того июньского концерта Хака-чана, но осознание конкретной причины далось Момоке с трудом. Лёгкий, едва считающийся ею полноценным прикосновением поцелуй почему-то оставил на Эрике неизгладимое впечатление, заставив её душевно мучиться и допытываться ответа. Момока, и не подумавшая извиниться в тот же вечер, теперь пожинала плоды своей импульсивной глупости.
Сим-карта со всеми номерами бывших клиентов давно предалась безжалостному уничтожению, однако вместо долгожданного вдоха полной грудью Момока столкнулась с опустошением. Ничего не доказав матери и отцу, не обретя себя в гонке за карьерой или мечтой, она прожгла больше двух лет на пропащих людей, добровольно к ним примкнув. Дурная привычка вредить себе приняла форму зависимости, ростки которой тут и там пробивались сквозь имитацию нормальной жизни. Непостоянные плохие компании отыскивались проще, чем строились долгосрочные доверительные узы, и комнаты в карточном домике наполнили походы в караоке с незнакомцами, литры алкоголя и долгие ночные прогулки в надежде наткнуться на опасность.
Ни одна постель, ни одни губы не смогли задержать мысли Момоки на конкретном человеке. Делай она это из-за любопытства или легкомысленности, из-за саморазрушения или отчаяния, давно отболевшее тело уже не реагировало на сигнал. Юноши и девушки в курилках и туалетах клубов не придавали поцелуям значения, готовые разделить мимолётный момент горечи, безрассудства или азарта, но никогда не удовольствия. Как было понять, что не для всех это считалось нормальным? Друзей, помимо временных, у Момоки не водилось, за парой удивительных исключений.
[Момока]: Эри-пон, давай-ка встретимся в ближайшее время! Сможешь? Только чур вдвоём, и место ты выбирай!
Поклявшись себе решить это как можно скорее, Момока мысленно подобрала идеальные дни для встречи. Не было никакой гарантии, что извинения спасут их дружбу, но Момока не хотела запомниться Эрике бесчувственной обидчицей, испортившей впечатления от самого первого концерта. Не концерт ли изначально послужил рычагом опрометчивому действию? Попав под свет софитов и затмив даже его своей счастливой улыбкой, Эрика вдруг раскрылась столь же лучезарной и окрылённой, каким всегда был Хака-чан. Этот же тёплый след солнечного луча отпечатался на губах Момоки. Оставить же на чужих губах яд — обмен, ни при каком раскладе не ставший бы честным.
[Эри-пон]: Я свободна в пятницу!
[Эри-пон]: Хочется, конечно, и втроём поскорее увидеться. Но Хигура-сан не в том состоянии…
[Момока]: А что с ним?
[Эри-пон]: Ой, вы это не обсуждали?..
Почесав бровь, Момока смахнула диалог и нашла чат с Хигурой: в последнее время обновляющийся не так часто, но всё ещё специально закреплённый выше остальных. Позавчера он делился с ней ссылкой на чей-то новый сингл, а она отправляла фотографию красивого заката у станции. Не сказать, что они разделяли все интересы друг друга, но разговор как правило протекал комфортно и размеренно. К нему хотелось возвращаться.
Когда Хигура желал, чтобы его перемену настроения заметили, температура в помещении опускалась на десяток градусов. Распространялось это и на сообщения: диалог замерзал до такой степени, что экран телефона чуть ли не зарастал инеем. Поэтому, вне всяких сомнений, Момока ничем его не обидела, иначе уже знала бы об этом. Могло ли что-то произойти между ним и Эрикой? Если память не подводила, сейчас он больше не общался ни с кем достаточно близко. С другой стороны, речь шла о Хигуре, который привязывался к новым людям и так же быстро от них отвязывался за какие-то жалкие недели.
[Момока]: Ты что-то знаешь, Эри-пон?
[Эри-пон]: Не особо…
[Эри-пон]: Только заметила, что ему очень нехорошо. Он и чтобы со мной поговорить столько усилий прикладывает… всё потому что я попросила не оставлять меня подолгу без ответа.
[Эри-пон]: Я не так давно его знаю, но Хигура-сан – очень скрытный человек. Ничего напрямую не скажет. Вот и гадай, как помочь ему…
[Эри-пон]: Он всегда таким был?
Чтобы представить его тогда, не нужно было и закрывать глаз. Память с ювелирной точностью воспроизвела сидящего напротив призрака человека: отросшие до плеч тёмные волосы, отсутствующий взгляд и полый звук вместо живой интонации. Он походил на гитару с грубо выдернутыми струнами и побитым корпусом, вынужденную имитировать целостную мелодию, но его сердце никогда не было для Момоки понятнее.
[Момока]: Дай-ка подумать…
[Момока]: Ага, почти не поменялся. Даже не знаю, плохо это или хорошо.
[Эри-пон]: Момо-чан?..
[Момока]: Хигу-рун не разговорится, если на него давить, но мы всё ещё можем сделать для него что-нибудь приятное.
[Эри-пон]: Я хочу помочь! Пожалуйста, поделись и со мной тоже…
[Момока]: Конечно! Без тебя план не сработает.
[Момока]: Спасибо, что обратила моё внимание на его состояние. Я бы и не заметила, но сейчас всё возможное сделаю, чтобы его приободрить.
[Момока]: Всё-таки я давненько у него в должницах.
[Эри-пон]: Момо-чан!..
[Эри-пон]: Хигура-сан разве хотел бы этого? Ну, чтобы ты чувствовала себя обязанной…
[Момока]: Ха-ха, вы и впрямь местами одинаково мыслите!
[Момока]: Но дело не в его желании. Это то, как чувствую я сама. Потому что, знаешь, он и для меня однажды сделал кое-что невероятно важное.
[Около трёх лет назад]
Найденная на пляже ракушка очень часто интереснее и симпатичнее её содержимого. Причудливый рельеф, замысловатый окрас подкупают бережно сохранить отброшенный каким-то гадким моллюском панцирь и поставить на полку, чтобы потом любоваться им и вздыхать по тёплому летнему дню.
Опрятного внешнего вида и подвешенного языка хватает, чтобы сделать из тебя ракушку. Отмытая от грязи и с гордостью водружённая на подставку с надписью «лучшие летние воспоминания» Момока продолжала чувствовать себя не фигурным слоем известняка, а хранившимся за ним морским чудищем. И вряд ли была кем-то очаровательным, вроде забавного яркого крабика, примерившего пустую раковину — скорее, представляла собой дерьмоподобную субстанцию улитки или перловицы.
— Момо-сан, не присоединишься? — с напускным сожалением повторил голос.
Момока удержала брови на месте одной только силой воли, запрещая им неприязненно изогнуться. Она не сомневалась, что озвучила свой отказ уже два раза, и проговаривать его в третий уже походило на беседу глухого с немым. Некоторые девушки, равно как и практически все мужчины, не обрабатывали мозгом простейшие три буквы слова «нет».
— Простите, что снова отказываюсь, но завтра точно не смогу, — улыбнулась Момока без доли натянутости: мышцы наконец заработали как надо. — У отца день рождения, а я и так редко его навещаю. Полдня проведу в дороге.
— Тебе ещё и в другой город добираться… — прошлой реплике одногруппницы, имя которой выветрилось из головы, вторил сочувственный вздох, и на этот раз вполне искренний. — Составь уж нам компанию в следующий раз. И передавай папе поздравления, хорошо?
Из груди едва не вырвался циничный смешок: да, поздравления от вчерашних школьниц отец бы непременно оценил.
— Обязательно! Он часто расспрашивает меня про группу.
— Слышит только хорошее, надеюсь? — обаятельно засмеялись в ответ. — Момо-сан, а мы и сегодня можем вместе время провести! Последняя пара же, потом собирались вместе поесть набэ*. Пойдёшь с нами?
С девушками такое случалось редко, но стайка одногруппниц начала отождествляться у Момоки с назойливыми обезьянами. Прикрыв глаза, она с вежливой улыбкой помотала головой, на ходу придумывая убедительное оправдание.
— Сегодня никак. Хара-сенсей ждёт от меня тот дополнительный доклад. Если не сдам… — взгляд Момоки скользнул мимо девушек, замечая за их спинами медленное движение. — …извини, тебе что-то нужно?
— М? Кто там? — мартышки переглянулись, расступившись перед молчаливым силуэтом.
Явно не привыкший к глазению парень слабо сдвинул брови к переносице, складывая руки на груди. Рукава растянутого свитера наполовину скрывали кисти, чёрные волосы перьями потрёпанной вороны торчали в разные стороны, а бледная кожа на острых краях худого лица напоминала натянутый ватман. Серые глаза, вместо ожидаемого испуга выражавшие отрешённость, откуда-то были Момоке знакомы, но имя молодого человека не приходило на ум.
— Кёго-кун! — стоявшая ближе всего одногруппница восполнила пробел, обратившись к нему с дружелюбным энтузиазмом. — Ты что же это, тоже с нами хочешь?
Сморгнув едва видимое удивление, тень в неказистом свитере — присутствие его было таким блеклым, что ассоциации с животным даже не возникло — запоздало перевела взгляд на Момоку, кивнув в сторону преподавательского стола.
— …Накахара-сан не может тебя дозваться, — в словах его мог сквозить лёгкий укор, если бы сама интонация не была такой прозрачной. — Подойди к ней, пожалуйста.
— Ой, Момо-сан, это мы тебя отвлекли!
— Аха-ха, прости-прости!
Щебет на мгновение затихших надоед взвился вновь, а их плечи почти загородили неподвижный тёмный силуэт. Губы «Кёго-куна» беззвучно сформировали какое-то слово, и Момоке даже почудилось, что он в тихом замешательстве повторил её имя. Выполнив доверенную ему просьбу, силуэт исчез за головами одногруппниц, слившись с непримечательным интерьером аудитории, и тут же стал темой для взбудораженных перешёптываний.
— Ого, Хигура-кун разговаривает?
— Имя-то его ты где взяла? Он же никому не представлялся.
— В списке группы вычитала, ясное дело. Думала, он опешит и отзовётся, если я обращусь к нему по имени, а он совсем не отреагировал. И сейчас тоже проигнорировать решил.
— Ну не чудак ли? — предмет сплетен захватил одногруппниц настолько, что одна из них вальяжно шлёпнулась задницей на край парты Момоки, и лишь чудом не была убита выпущенными ей в затылок лазерами из глаз. — Блин, симпатичный же… был бы, если бы одежду менял почаще. Как по-вашему, у него с деньгами проблемы?
— Будто бы нет, но манеры у него… — донёсся разочарованный вздох. — Чего в универ переться, если не можешь ни с кем контакта наладить? А на работе потом как? Весь успех от этого зависит.
— Может, переспать с ним? Они от этого сразу такими болтливыми становятся. Ну правда, это как будто никакого труда не…
Скрип стула Момоки оборвал возмутительную фразу. Поднявшись, она полоснула колючим взглядом по особенно не знающей границ девушке, не скрывая своей враждебности к такому подходу.
— Знаешь, Савамура-сан, — фамилия нахалки вдруг легко вспомнилась, точно по распечатанному списку обучавшихся провели жёлтым текстовыделителем, — не у всех на уме одни только гениталии, — лишь после того, как на её лице отпечатался шок, Момока кротко улыбнулась. — Я про парней, разумеется. Так что смотри, не попади потом в неприятности. А то пожалуются на домогательства.
Не дожидаясь ответа, Момока поспешила к преподавательскому столу, по пути невесомо хлопнув по плечу возвращавшегося на своё место Хигуру. На всякий случай: вряд ли слова Савамуры вообще до него долетели, или смысл их не показался ему оскорбительным. Откуда Момоке было знать? Не то чтобы у них были причины когда-то разговориться по душам.
Настоящим делом после пар значилась встреча с клиентом, которого Момока окрестила Броненосцем за вздёрнутый нос, заострённые уши и невидимый, но панцирь, давший трещину спустя месяцы усилий. Броненосец писал картины и создавал инсталляции для выставок и современных музеев. Главными героинями его холстов в большинстве своём были девушки, все как одна — ослепительно красивые, но морально или физически чем-то мучимые, часто обнажённые. Познакомившись с парочкой таких шедевров, Момока ещё яснее поняла, что за человек решил с ней связаться; первое представление сформировали обручальное кольцо на пальце и фотография круглощёкого младенца в кошельке.
Жена Броненосца ещё три года назад регулярно появлялась на фотографиях в его соцсетях, и на её личный профиль Момока вышла без необходимости залезать в его телефон. Последние публикации датировались двумя годами назад, но во вкладке понравившихся отыскались совсем недавние посты: советы по выбору детской коляски, руководство по поливу комнатных растений, счастливые совместные снимки людей из взаимных подписок. Если эта женщина ещё посещала выставки своего мужа, почему не обмолвливалась об этом ни словом? Образ их возможного настоящего уже был достаточно сформирован, чтобы Момока перешла к действиям.
Из-за недоверчивости Броненосца — первое время он и телефон Момоки требовал вынести в другую комнату — сбор доказательств затянулся. Балансируя на тросе относительного доверия, этой встречей она намеревалась поставить точку и всё-таки донести правду до бедной супруги. В объектив камеры попались и номер отеля, и опрометчиво брошенная на тумбочке ID-карта. Своё лицо на фотографиях Момока не замазывала — жертвой себя не считала, и обязывалась взглянуть в глаза преданным жёнам хотя бы через экран.
Предвкушение расправы сделало Момоку фатально неосторожной: она отправляла сообщения, сидя на кровати и совсем не ожидая возвращения Броненосца из душа. Не услышав шагов, она опомнилась лишь тогда, когда телефон выбили у неё из рук, следом замахнувшись утяжелённой негодованием жёсткой ладонью. Момока не смогла отличить предупредительный сигнал ограничителя от пронзившего уши высокого писка, осознавая только то, что непреодолимая сила потащила её на пол.
Других ударов не последовало, но от разъярённых криков лицо окропили брызги слюны. Пальцы вцепились в волосы, которые раньше с отвратительной нежностью любили поглаживать, и сжались подобно тискам, вырывая несколько тонких прядей. Происходящее не проживалось, а бежало внизу экрана сухой строкой новостного репортажа. Момока продолжала холодно убеждать себя, что такой исход был ожидаемым, и его надлежало перетерпеть; если бы этот любительский гипноз рассеялся, сдерживать слёзы стало бы невозможно.
Броненосец остановился, когда загудел уже его браслет — как всегда, не так уж и эффективно. Но даже за эту сомнительную своевременность Момока была благодарна: чудилось, что ещё секунда, и в порыве гнева с неё сорвут одежду. Ошпарив её очередным ругательством, которое Момока ровно так же не запомнила, Броненосец схватил свои вещи и хлопнул дверью номера. Вопросов от полиции обоим было уже не избежать, но ситуация не считалась достаточно опасной, чтобы сию минуту на пороге очутились люди в форме. Чувствуя холод пола щекой, Момока позволила себе отстранённо погадать, когда и кому эта помощь оказывалась в нужный момент.
С трудом подняв себя на подрагивающие ноги, Момока кое-как поправила уничтоженную укладку напротив зеркала, накинула на плечи короткую шубку из искусственного нежно-розового меха, не застёгивая. Температура зимой была ей ближе, но конец января украдкой покусывал морозом оголённые участки кожи, грозя возможной простудой. Украшенный искусственным жемчугом чехол полетевшего на пол телефона треснул в нескольких местах. Досадливо цыкнув на отлетевшую фигурку серебряной короны, Момока, на ходу сунув наушники в уши, нажала на иконку постоянного плейлиста. Голос Хака-чана обладал чудодейственной силой успокоить её в любом состоянии.
Многие знакомые Момоки, её недолговечные союзники в рейдах по барам и клубам, восхищались красотой переливающихся неоном улиц Кабукичо. По правде говоря, родными их Момока никогда не считала, даже если ютилась в съёмной квартире неподалёку. Недаром в иллюминации преобладал красный цвет — тихий сигнал опасности, предупреждение о постоянно снующих вокруг неблагонадёжных людях, не побрезговавших бы тобой воспользоваться. Теперь в воображении Момоки улочки сужались в два раза, дороги петляли в неизведанных направлениях, а каждый прохожий с хищным оскалом касался взглядом её раскрасневшихся от спешки щёк и полоски голой кожи между юбкой и чуть съехавшими чулками.
Она должна была скрыться перед тем, как с ней заговорят. Кто угодно, по какой угодно причине. Любой оклик закончился бы тем, что из першащего от давимых слёз горла вырвалось бы какое-то безрассудное признание. В книгах о религии, поглощаемых ей со специфическим интересом, похожее называлось «исповедью», но встретила бы она на улице человека, достойного внемлить этому откровению? Минуя очереди у баров и ресторанов, группки курильщиков в специально отведённых зонах и зазывающие изнутри громкой музыкой аркадные центры, Момока устремилась к дверям равнодушно обтекаемого прохожими кафе, взявшись за ручку без сверки с часами работы.
Дом Сакино никогда не посещали трагедии. Прибыльный маленький бизнес отца, успех дизайнерского блога матери, готовившейся представить собственную коллекцию одежды, и единственная дочь, с детства слышавшая в свою сторону восклицания о красоте и интеллекте не по годам — комплименты настолько приелись, что Момока быстро начала воспринимать их как должное.
В искусстве, интерес к которому прививался ей с пелёнок, Момока не искала уютных, скучных историй. Её приковывали к экрану мучительные поиски совершенства Ририко из «Helter Skelter», искушения Фауста Мефистофелем, жестокая судьба Грегора Замзы из «Превращения» Кафки. Роняя слёзы напротив светившегося в темноте экрана телевизора, прижимая к охваченному мимолётной болью сердцу дочитанный том книги, Момока краем души позволяла себе лицемерное торжество: страдания вымышленных героев никак не касались её жизни. Это было её редким постыдным удовольствием: с головой окунувшись в чужую историю, она с неповторимой радостью выныривала из неё и вдыхала полной грудью.
— Чудовище! Всё это время… — с рабочего стола отца полетели сертификаты и тяжёлые папки с документами в массивных рамках, врученные за предпринимательские достижения. — Вот чем ты всё это время занимался?!
— Касуми, дай мне объяснить! — отец уже не пытался уворачиваться от брошенных в него вещей, а неприкрытая паника в голосе лишь нарастала. Момоку, стоявшую в дверном проходе, ни один из родителей не заметил.
Тихая трагедия в доме Сакино не выбралась из стен квартиры, а крики и рыдания матери к утру смолкли, не оставив ни следа. Отец, собрав небольшой рюкзак, холодно поцеловал Момоку в макушку и пропал на неделю.
Семьи нескольких одноклассниц Момоки проходили через развод, поэтому о процессе она слышала достаточно. Она с радостью сбежала бы от обоих родителей, но последняя оставшаяся в живых бабушка уже не была в состоянии взять над ней опеку. Однако развода не случилось: отец как ни в чём не бывало вернулся домой, а мать с готовностью помогала поддерживать иллюзию прежнего уюта. Ад обещал закончиться, если бы по сути своей не представлял круг.
Игнорирование призрака раздора не пошло семье на руку, ведь он незримо присутствовал и на неловких завтраках, и на угрюмых ужинах. Совместные вечера в гостиной, где каждый занимался своим маленьким делом, прекратились, оставив Момоку наедине с её книгами и фильмами. Любимые картины больше не дарили никаких надежд, а главные герои точно глумливо показывали на Момоку пальцем, радуясь, что она присоединилась к их числу.
Грохот битой посуды вскоре раздался снова, на этот раз — прямо во время выходного обеда. Ничего не предвещало, но мать, белее снега и за последний месяц страшно исхудавшая, вдруг начала бить об пол все попадавшиеся на глаза тарелки. Пелена злости застлала её глаза настолько, что блюдце метнулось и в Момоку, чудом промазав. Испуганно забравшись под стол, она увидела на полу надтреснутый телефон отца, уже ретировавшегося в прихожую: доносящееся оттуда нервное шуршание верхней одеждой лишь доказывало, что о средстве связи он позабыл.
Невнятные вопли матери сдвинулись в коридор следом. Момока сморгнула слёзы и провела по экрану, порезав палец о трещину. Ни заумного шифрования, ни банального пароля: темнота рассеялась аккурат на непонятном мессенджере, в контактах которого себя или мать Момока не нашла. Капля крови упала на первый диалог, скользнув мимо обнажённых фотографий незнакомой девушки. Тонкие руки слабо прикрывали едва сформировавшуюся грудь: по телосложению она походила на саму Момоку.
К горлу подступал комок, но странный интерес взял верх, заставляя листать диалог за диалогом. Бесстыдные снимки отпечатывались на сетчатке глаза. На шестой девушке — все они выглядели вдвое моложе отца, миловидно одевались, и даже на своих селфи позировали как ведомые трендами подростки — Момока брезгливо отбросила телефон, не в силах смотреть ни на фото, ни на восторженные сообщения отца.
Мать не могла не знать. Доступ к мессенджеру она наверняка получила ещё после самой первой ссоры, и лишь слепой не заметил бы всех этих фотографий вчерашних школьниц. Что довело её сегодня? Какая деталь стала крайней точкой? Черту пересекли с самого начала, а прощать такое ради сохранения образа идеальной семьи обесценивало вес родственных уз до нуля.
Оба отвращали её одинаково. Изменщик-отец, спутавшийся с девушками едва ли совершеннолетнего возраста, и не защищающая его, но трусливо отводящая взгляд мать, предпочитающая сбегать в иллюзорный мир достижений дочери, новых кутюрных коллекций и рецептов полезных десертов. Если два этих существа произвели Момоку на свет, были ли у неё шансы вырасти достойным человеком?
Момока тихо возненавидела мать и отца, а затем и саму себя. Взращенные в стеклянной теплице красота и ум казались бесполезными на фоне отсутствия добродушия и честности: уроков сердца, передающихся тёплыми родительскими руками. В чём заключалось достоинство фарфоровой кожи и роскошного гардероба? Момока жаждала вцепиться ногтями в унаследованное прелестное личико, раздробить кости и посмотреть, таилось ли хоть что-то внутри.
Наслаждаться выдуманными трагедиями она больше не могла, а самая главная, прошедшая по жизни глубоким разломом, впиталась в каждый день и отравляла его с утра до ночи. Импульсивное желание отомстить отцу, матери — кому угодно, лишь бы найти виноватого в сложившейся ситуации — погасло, обнажая меж тлеющих угольков стремление втоптать себя в выжженную землю.
Девушки, втянутые в торговлю своим телом, наверняка имели самые разные причины. Момока ничего и предположить не смела об их судьбах, но знала, что для мужчин вроде её отца это было таким же осознанным и равнодушным выбором, как выбор блюда на ужин. Казалось, увидь он на столе свою же дочь — всё равно потянулся бы к столовым приборам. А если нет, не делало ли это его поступки ещё более лицемерными?
И без того не жаловавшая прикосновения Момока начала избегать контакта с отцом как огня, всегда держась на опасливом расстоянии. Потом неприятными стали и объятия матери: оголённые участки кожи покалывало, как после обматывания плотным шерстяным шарфом. В школе нежеланных попыток дотронуться до неё было больше, но Момока перестала противостоять даже тем, что ощущались как брызги из грязной лужи.
— Тебя же Момока зовут? — имя высокого старшеклассника испарилось из памяти, но остались глуповато озадаченное выражение лица, синее пятно спортивной формы и липкое ощущение от кожи на его шее, куда Момока кокетливо забросила руки. И острым профилем, и цветом одежды, и жаждой внимания он смахивал на павлина. — Умеджи сказал, что ты, вроде, хотела познакомиться…
— Что тебя удивило? — проворковала Момока, качнув головой; недавно подстриженная чёлка качнулась следом, чуть спадая на глаза. — Мы не знакомы, но о тебе было сложно не услышать. Надежда всей школы, да?
— Да не то чтобы. Мы с командой разве что региональные затащим, — пробормотал Павлин, забавно замявшись на упоминании своих заслуг. — Я видел твоё имя, ты в таблице рейтинга на самой верхушке. Баскетболом, что ли, интересуешься?
— Ни черта в нём не понимаю! — рассмеялась Момока, на ощупь найдя его такую же липкую после тренировки ладонь. — Я караоке люблю, хочешь сходить? Только вдвоём, в компании вообще не то. И про баскетбол мне расскажешь, я послушаю.
Идея отношений Момоку не привлекала, и на восхищённые перешёптывания подруг о фантазиях и раннем опыте она со снисходительной улыбкой закатывала глаза. Однако сейчас, когда мечты о счастливом будущем померкли и дорога вела только вниз, она решила хотя бы девственность отдать кому-то близкому по возрасту. Легкомысленный подростковый контакт с каплей алкоголя в сомнительном местечке, где несовершеннолетним без вопросов продавали выпивку и позволяли запереться в кабинке под отвлекающий шум случайных песен из динамиков. Это могло превратиться в неплохое воспоминание, разве нет? Даже если внешне каждый мужчина не мог не ассоциироваться с животным, нападающий баскетбольной команды всеми считался красавчиком.
Отпечатки нежничающих с ней пальцев, влажные касания губ въедались в Момоку, как ржавчина в металл, разрушая внутри что-то очень важное. Механическая боль принималась легче, когда Момока чертила в голове её рисунок: надо же, столь обожаемое её ровесниками занятие оказалось похожим на график или схему из учебника. Обещанное удовольствие не посетило её ни на мгновение, а град из чужого пота и пристающий к спине кожзам дивана перегрузили мозг назойливыми сигналами до застлавшей глаза влаги. Обильные дорожки слёз и сдавленные всхлипывания сочли позитивной реакцией, вовлекая её в непрошеный поцелуй. Интересно, сколько девушек были вот так неправильно поняты?
«Точно, — хрупкое утешение поселило на губах Момоки самодовольную улыбку. — Только так отец сможет понять. Только так можно сломать и себя, и его. Это единственный способ».
* * *
[Настоящее время]
«Если человек по-настоящему тебя любит, он не отвернётся, даже если ты предашь его идеалы», — фраза не то из наивного аниме, не то из эпического фильма со счастливым концом заела у Момоки в голове, то и дело всплывая в памяти. В этих словах скрывалась доля правды: родители, со скандалом оборвавшие с ней связи после выпуска из школы, год назад сердечно извинились и предложили если не слезливое воссоединение, то финансовую помощь с тактичного расстояния.
Отчаяние отца оказалось недостаточно сильным, чтобы опустить его на дно. Мать, всё это время остававшаяся на его стороне, похоже, окончательно смирилась с ошибками прошлого. Теперь для родителей это считалось слишком далёким, слишком чужим воспоминанием, принадлежащим какой-то параллельной реальности: насколько сильной должна быть любовь, насколько великим должно было быть прощение, чтобы заставить себя поверить этой лжи?
Благодаря принятым деньгам Момоке удалось переехать на окраину Мегуро, устроившись в относительно дешёвой по меркам этого района съёмной квартире. Лишённая естественного света, регулярного проветривания и гостей, она служила неплохим убежищем ото всех и вся, когда социальная батарейка разряжалась в ноль. Время, когда дни Момоки были расписаны по часам, прошло, но совсем не так безболезненно, как расстался со своими грехами отец. Удивительно, что человек мог восстановиться даже после такого «досуга».
Отсутствие окон в комнате — единственное уместилось на тесной кухне — шло Момоке на пользу, потому что июльскую жару она переносила крайне тяжело. Весь день она пролежала в прохладной постели под шипение хлипкого кондиционера, обнимая самую неказистую плюшевую игрушку из всех, что видела за свою жизнь: абсурдно длинного синего пингвина с большим кривым клювом и молнией на животе. В его плюшевые внутренности спокойно умещалась пара бутылок ледяной воды, и по этой причине объятия со смешным уродцем были чаще объятий с любимой дакимакурой* Хака-чана — в его случае засовывать что-то в наволочку каралось смертной казнью!
Покидать дом не находилось причин, и к лучшему. Если бы не рабочая смена завтра, Момока не высунула бы и ноги за порог всю неделю. Отменяя встречи направо и налево, она видела в своём состоянии сезонный упадок сил и вряд ли ошибалась: основная причина тревог, пережиток прошлой «профессии», не напоминал о себе два месяца. Сквозь режим «не беспокоить» пыталась пробиться разве что Эрика, и то делала это максимально вежливо, в своей привычной манере. На пятое за день сообщение с вопросом о самочувствии посреди расслабленного диалога Момока зажмурилась и устало уткнулась лицом в пингвина.
Переживания Эрики были видны невооружённым глазом, и их корень не представлял для Момоки мудрёной загадки. Поведение её изменилось как раз со дня того июньского концерта Хака-чана, но осознание конкретной причины далось Момоке с трудом. Лёгкий, едва считающийся ею полноценным прикосновением поцелуй почему-то оставил на Эрике неизгладимое впечатление, заставив её душевно мучиться и допытываться ответа. Момока, и не подумавшая извиниться в тот же вечер, теперь пожинала плоды своей импульсивной глупости.
Сим-карта со всеми номерами бывших клиентов давно предалась безжалостному уничтожению, однако вместо долгожданного вдоха полной грудью Момока столкнулась с опустошением. Ничего не доказав матери и отцу, не обретя себя в гонке за карьерой или мечтой, она прожгла больше двух лет на пропащих людей, добровольно к ним примкнув. Дурная привычка вредить себе приняла форму зависимости, ростки которой тут и там пробивались сквозь имитацию нормальной жизни. Непостоянные плохие компании отыскивались проще, чем строились долгосрочные доверительные узы, и комнаты в карточном домике наполнили походы в караоке с незнакомцами, литры алкоголя и долгие ночные прогулки в надежде наткнуться на опасность.
Ни одна постель, ни одни губы не смогли задержать мысли Момоки на конкретном человеке. Делай она это из-за любопытства или легкомысленности, из-за саморазрушения или отчаяния, давно отболевшее тело уже не реагировало на сигнал. Юноши и девушки в курилках и туалетах клубов не придавали поцелуям значения, готовые разделить мимолётный момент горечи, безрассудства или азарта, но никогда не удовольствия. Как было понять, что не для всех это считалось нормальным? Друзей, помимо временных, у Момоки не водилось, за парой удивительных исключений.
[Момока]: Эри-пон, давай-ка встретимся в ближайшее время! Сможешь? Только чур вдвоём, и место ты выбирай!
Поклявшись себе решить это как можно скорее, Момока мысленно подобрала идеальные дни для встречи. Не было никакой гарантии, что извинения спасут их дружбу, но Момока не хотела запомниться Эрике бесчувственной обидчицей, испортившей впечатления от самого первого концерта. Не концерт ли изначально послужил рычагом опрометчивому действию? Попав под свет софитов и затмив даже его своей счастливой улыбкой, Эрика вдруг раскрылась столь же лучезарной и окрылённой, каким всегда был Хака-чан. Этот же тёплый след солнечного луча отпечатался на губах Момоки. Оставить же на чужих губах яд — обмен, ни при каком раскладе не ставший бы честным.
[Эри-пон]: Я свободна в пятницу!
[Эри-пон]: Хочется, конечно, и втроём поскорее увидеться. Но Хигура-сан не в том состоянии…
[Момока]: А что с ним?
[Эри-пон]: Ой, вы это не обсуждали?..
Почесав бровь, Момока смахнула диалог и нашла чат с Хигурой: в последнее время обновляющийся не так часто, но всё ещё специально закреплённый выше остальных. Позавчера он делился с ней ссылкой на чей-то новый сингл, а она отправляла фотографию красивого заката у станции. Не сказать, что они разделяли все интересы друг друга, но разговор как правило протекал комфортно и размеренно. К нему хотелось возвращаться.
Когда Хигура желал, чтобы его перемену настроения заметили, температура в помещении опускалась на десяток градусов. Распространялось это и на сообщения: диалог замерзал до такой степени, что экран телефона чуть ли не зарастал инеем. Поэтому, вне всяких сомнений, Момока ничем его не обидела, иначе уже знала бы об этом. Могло ли что-то произойти между ним и Эрикой? Если память не подводила, сейчас он больше не общался ни с кем достаточно близко. С другой стороны, речь шла о Хигуре, который привязывался к новым людям и так же быстро от них отвязывался за какие-то жалкие недели.
[Момока]: Ты что-то знаешь, Эри-пон?
[Эри-пон]: Не особо…
[Эри-пон]: Только заметила, что ему очень нехорошо. Он и чтобы со мной поговорить столько усилий прикладывает… всё потому что я попросила не оставлять меня подолгу без ответа.
[Эри-пон]: Я не так давно его знаю, но Хигура-сан – очень скрытный человек. Ничего напрямую не скажет. Вот и гадай, как помочь ему…
[Эри-пон]: Он всегда таким был?
Чтобы представить его тогда, не нужно было и закрывать глаз. Память с ювелирной точностью воспроизвела сидящего напротив призрака человека: отросшие до плеч тёмные волосы, отсутствующий взгляд и полый звук вместо живой интонации. Он походил на гитару с грубо выдернутыми струнами и побитым корпусом, вынужденную имитировать целостную мелодию, но его сердце никогда не было для Момоки понятнее.
[Момока]: Дай-ка подумать…
[Момока]: Ага, почти не поменялся. Даже не знаю, плохо это или хорошо.
[Эри-пон]: Момо-чан?..
[Момока]: Хигу-рун не разговорится, если на него давить, но мы всё ещё можем сделать для него что-нибудь приятное.
[Эри-пон]: Я хочу помочь! Пожалуйста, поделись и со мной тоже…
[Момока]: Конечно! Без тебя план не сработает.
[Момока]: Спасибо, что обратила моё внимание на его состояние. Я бы и не заметила, но сейчас всё возможное сделаю, чтобы его приободрить.
[Момока]: Всё-таки я давненько у него в должницах.
[Эри-пон]: Момо-чан!..
[Эри-пон]: Хигура-сан разве хотел бы этого? Ну, чтобы ты чувствовала себя обязанной…
[Момока]: Ха-ха, вы и впрямь местами одинаково мыслите!
[Момока]: Но дело не в его желании. Это то, как чувствую я сама. Потому что, знаешь, он и для меня однажды сделал кое-что невероятно важное.
* * *
[Около трёх лет назад]
Найденная на пляже ракушка очень часто интереснее и симпатичнее её содержимого. Причудливый рельеф, замысловатый окрас подкупают бережно сохранить отброшенный каким-то гадким моллюском панцирь и поставить на полку, чтобы потом любоваться им и вздыхать по тёплому летнему дню.
Опрятного внешнего вида и подвешенного языка хватает, чтобы сделать из тебя ракушку. Отмытая от грязи и с гордостью водружённая на подставку с надписью «лучшие летние воспоминания» Момока продолжала чувствовать себя не фигурным слоем известняка, а хранившимся за ним морским чудищем. И вряд ли была кем-то очаровательным, вроде забавного яркого крабика, примерившего пустую раковину — скорее, представляла собой дерьмоподобную субстанцию улитки или перловицы.
— Момо-сан, не присоединишься? — с напускным сожалением повторил голос.
Момока удержала брови на месте одной только силой воли, запрещая им неприязненно изогнуться. Она не сомневалась, что озвучила свой отказ уже два раза, и проговаривать его в третий уже походило на беседу глухого с немым. Некоторые девушки, равно как и практически все мужчины, не обрабатывали мозгом простейшие три буквы слова «нет».
— Простите, что снова отказываюсь, но завтра точно не смогу, — улыбнулась Момока без доли натянутости: мышцы наконец заработали как надо. — У отца день рождения, а я и так редко его навещаю. Полдня проведу в дороге.
— Тебе ещё и в другой город добираться… — прошлой реплике одногруппницы, имя которой выветрилось из головы, вторил сочувственный вздох, и на этот раз вполне искренний. — Составь уж нам компанию в следующий раз. И передавай папе поздравления, хорошо?
Из груди едва не вырвался циничный смешок: да, поздравления от вчерашних школьниц отец бы непременно оценил.
— Обязательно! Он часто расспрашивает меня про группу.
— Слышит только хорошее, надеюсь? — обаятельно засмеялись в ответ. — Момо-сан, а мы и сегодня можем вместе время провести! Последняя пара же, потом собирались вместе поесть набэ*. Пойдёшь с нами?
С девушками такое случалось редко, но стайка одногруппниц начала отождествляться у Момоки с назойливыми обезьянами. Прикрыв глаза, она с вежливой улыбкой помотала головой, на ходу придумывая убедительное оправдание.
— Сегодня никак. Хара-сенсей ждёт от меня тот дополнительный доклад. Если не сдам… — взгляд Момоки скользнул мимо девушек, замечая за их спинами медленное движение. — …извини, тебе что-то нужно?
— М? Кто там? — мартышки переглянулись, расступившись перед молчаливым силуэтом.
Явно не привыкший к глазению парень слабо сдвинул брови к переносице, складывая руки на груди. Рукава растянутого свитера наполовину скрывали кисти, чёрные волосы перьями потрёпанной вороны торчали в разные стороны, а бледная кожа на острых краях худого лица напоминала натянутый ватман. Серые глаза, вместо ожидаемого испуга выражавшие отрешённость, откуда-то были Момоке знакомы, но имя молодого человека не приходило на ум.
— Кёго-кун! — стоявшая ближе всего одногруппница восполнила пробел, обратившись к нему с дружелюбным энтузиазмом. — Ты что же это, тоже с нами хочешь?
Сморгнув едва видимое удивление, тень в неказистом свитере — присутствие его было таким блеклым, что ассоциации с животным даже не возникло — запоздало перевела взгляд на Момоку, кивнув в сторону преподавательского стола.
— …Накахара-сан не может тебя дозваться, — в словах его мог сквозить лёгкий укор, если бы сама интонация не была такой прозрачной. — Подойди к ней, пожалуйста.
— Ой, Момо-сан, это мы тебя отвлекли!
— Аха-ха, прости-прости!
Щебет на мгновение затихших надоед взвился вновь, а их плечи почти загородили неподвижный тёмный силуэт. Губы «Кёго-куна» беззвучно сформировали какое-то слово, и Момоке даже почудилось, что он в тихом замешательстве повторил её имя. Выполнив доверенную ему просьбу, силуэт исчез за головами одногруппниц, слившись с непримечательным интерьером аудитории, и тут же стал темой для взбудораженных перешёптываний.
— Ого, Хигура-кун разговаривает?
— Имя-то его ты где взяла? Он же никому не представлялся.
— В списке группы вычитала, ясное дело. Думала, он опешит и отзовётся, если я обращусь к нему по имени, а он совсем не отреагировал. И сейчас тоже проигнорировать решил.
— Ну не чудак ли? — предмет сплетен захватил одногруппниц настолько, что одна из них вальяжно шлёпнулась задницей на край парты Момоки, и лишь чудом не была убита выпущенными ей в затылок лазерами из глаз. — Блин, симпатичный же… был бы, если бы одежду менял почаще. Как по-вашему, у него с деньгами проблемы?
— Будто бы нет, но манеры у него… — донёсся разочарованный вздох. — Чего в универ переться, если не можешь ни с кем контакта наладить? А на работе потом как? Весь успех от этого зависит.
— Может, переспать с ним? Они от этого сразу такими болтливыми становятся. Ну правда, это как будто никакого труда не…
Скрип стула Момоки оборвал возмутительную фразу. Поднявшись, она полоснула колючим взглядом по особенно не знающей границ девушке, не скрывая своей враждебности к такому подходу.
— Знаешь, Савамура-сан, — фамилия нахалки вдруг легко вспомнилась, точно по распечатанному списку обучавшихся провели жёлтым текстовыделителем, — не у всех на уме одни только гениталии, — лишь после того, как на её лице отпечатался шок, Момока кротко улыбнулась. — Я про парней, разумеется. Так что смотри, не попади потом в неприятности. А то пожалуются на домогательства.
Не дожидаясь ответа, Момока поспешила к преподавательскому столу, по пути невесомо хлопнув по плечу возвращавшегося на своё место Хигуру. На всякий случай: вряд ли слова Савамуры вообще до него долетели, или смысл их не показался ему оскорбительным. Откуда Момоке было знать? Не то чтобы у них были причины когда-то разговориться по душам.
* * *
Настоящим делом после пар значилась встреча с клиентом, которого Момока окрестила Броненосцем за вздёрнутый нос, заострённые уши и невидимый, но панцирь, давший трещину спустя месяцы усилий. Броненосец писал картины и создавал инсталляции для выставок и современных музеев. Главными героинями его холстов в большинстве своём были девушки, все как одна — ослепительно красивые, но морально или физически чем-то мучимые, часто обнажённые. Познакомившись с парочкой таких шедевров, Момока ещё яснее поняла, что за человек решил с ней связаться; первое представление сформировали обручальное кольцо на пальце и фотография круглощёкого младенца в кошельке.
Жена Броненосца ещё три года назад регулярно появлялась на фотографиях в его соцсетях, и на её личный профиль Момока вышла без необходимости залезать в его телефон. Последние публикации датировались двумя годами назад, но во вкладке понравившихся отыскались совсем недавние посты: советы по выбору детской коляски, руководство по поливу комнатных растений, счастливые совместные снимки людей из взаимных подписок. Если эта женщина ещё посещала выставки своего мужа, почему не обмолвливалась об этом ни словом? Образ их возможного настоящего уже был достаточно сформирован, чтобы Момока перешла к действиям.
Из-за недоверчивости Броненосца — первое время он и телефон Момоки требовал вынести в другую комнату — сбор доказательств затянулся. Балансируя на тросе относительного доверия, этой встречей она намеревалась поставить точку и всё-таки донести правду до бедной супруги. В объектив камеры попались и номер отеля, и опрометчиво брошенная на тумбочке ID-карта. Своё лицо на фотографиях Момока не замазывала — жертвой себя не считала, и обязывалась взглянуть в глаза преданным жёнам хотя бы через экран.
Предвкушение расправы сделало Момоку фатально неосторожной: она отправляла сообщения, сидя на кровати и совсем не ожидая возвращения Броненосца из душа. Не услышав шагов, она опомнилась лишь тогда, когда телефон выбили у неё из рук, следом замахнувшись утяжелённой негодованием жёсткой ладонью. Момока не смогла отличить предупредительный сигнал ограничителя от пронзившего уши высокого писка, осознавая только то, что непреодолимая сила потащила её на пол.
Других ударов не последовало, но от разъярённых криков лицо окропили брызги слюны. Пальцы вцепились в волосы, которые раньше с отвратительной нежностью любили поглаживать, и сжались подобно тискам, вырывая несколько тонких прядей. Происходящее не проживалось, а бежало внизу экрана сухой строкой новостного репортажа. Момока продолжала холодно убеждать себя, что такой исход был ожидаемым, и его надлежало перетерпеть; если бы этот любительский гипноз рассеялся, сдерживать слёзы стало бы невозможно.
Броненосец остановился, когда загудел уже его браслет — как всегда, не так уж и эффективно. Но даже за эту сомнительную своевременность Момока была благодарна: чудилось, что ещё секунда, и в порыве гнева с неё сорвут одежду. Ошпарив её очередным ругательством, которое Момока ровно так же не запомнила, Броненосец схватил свои вещи и хлопнул дверью номера. Вопросов от полиции обоим было уже не избежать, но ситуация не считалась достаточно опасной, чтобы сию минуту на пороге очутились люди в форме. Чувствуя холод пола щекой, Момока позволила себе отстранённо погадать, когда и кому эта помощь оказывалась в нужный момент.
С трудом подняв себя на подрагивающие ноги, Момока кое-как поправила уничтоженную укладку напротив зеркала, накинула на плечи короткую шубку из искусственного нежно-розового меха, не застёгивая. Температура зимой была ей ближе, но конец января украдкой покусывал морозом оголённые участки кожи, грозя возможной простудой. Украшенный искусственным жемчугом чехол полетевшего на пол телефона треснул в нескольких местах. Досадливо цыкнув на отлетевшую фигурку серебряной короны, Момока, на ходу сунув наушники в уши, нажала на иконку постоянного плейлиста. Голос Хака-чана обладал чудодейственной силой успокоить её в любом состоянии.
Многие знакомые Момоки, её недолговечные союзники в рейдах по барам и клубам, восхищались красотой переливающихся неоном улиц Кабукичо. По правде говоря, родными их Момока никогда не считала, даже если ютилась в съёмной квартире неподалёку. Недаром в иллюминации преобладал красный цвет — тихий сигнал опасности, предупреждение о постоянно снующих вокруг неблагонадёжных людях, не побрезговавших бы тобой воспользоваться. Теперь в воображении Момоки улочки сужались в два раза, дороги петляли в неизведанных направлениях, а каждый прохожий с хищным оскалом касался взглядом её раскрасневшихся от спешки щёк и полоски голой кожи между юбкой и чуть съехавшими чулками.
Она должна была скрыться перед тем, как с ней заговорят. Кто угодно, по какой угодно причине. Любой оклик закончился бы тем, что из першащего от давимых слёз горла вырвалось бы какое-то безрассудное признание. В книгах о религии, поглощаемых ей со специфическим интересом, похожее называлось «исповедью», но встретила бы она на улице человека, достойного внемлить этому откровению? Минуя очереди у баров и ресторанов, группки курильщиков в специально отведённых зонах и зазывающие изнутри громкой музыкой аркадные центры, Момока устремилась к дверям равнодушно обтекаемого прохожими кафе, взявшись за ручку без сверки с часами работы.
© 2026 WARESORA
urbancoveninfo@gmail.com
urbancoveninfo@gmail.com
