Иллюстрация: THE_RIRITH
спейранта
[Девять лет назад]
Этот непримечательный день начался как один из многих хороших. Щадящее весеннее солнце пригревало большие руки жилого комплекса, сомкнувшиеся над головами снующих по улице детей. Воздух был сухим, но не жарким, благодаря отбрасывающим щедрые тени железобетонным гигантам. Неторопливый, забавно тянущийся, но не то чтобы особенный выходной, как одна фигурная конфета в дорогой коробке, к которой ещё никто не притронулся: конечно, какой бы красивой и желанной она ни была, одной ты не наешься, и вот уже половины коробки как не бывало.
До нынешнего дома Эрики было около двадцати минут пешком. Прошлая квартира, в которой они с отцом задержались на целый год, ютилась под боком у этого жилого комплекса, хоть и выглядела куда более обветшалой и скудной на фоне чистого, окружённого зеленеющими деревьями здания. В одном из подобных жила и Канаэ; на осторожные вопросы, касающиеся достатка её семьи, она отвечала, что денег было достаточно. Порой Эрике было сложно в это поверить — не то из-за худого, почти истощённого для своего роста тела девочки, не то из-за простой, никогда не подходящей по размеру одежды.
А ещё Канаэ не нравилось, когда Эрика звала её именно так. Вскоре после начала их дружбы они условились обращаться друг к другу на «Юка» — милое прозвище, легко складывающееся из имени и фамилии обеих девочек. «А мы не запутаемся?» — спросила тогда Эрика, хотя не имела ничего против такого обращения. «Не запутаемся! Считай, это наше особенное слово. Как «никоичи»*, но только для нас двоих» — настояла на своём Канаэ, и с тех пор Эрика называла её «Канаэ» только у себя в голове.
— Юка, ты чего такая унылая? — только после вопроса Эрика осознала, что какое-то время они шагали молча. Мысленно ускользнув куда-то далеко отсюда, она брела следом за Канаэ на автомате, накручивая на палец ленту от новой рубашки.
— Всё в порядке… — попыталась увильнуть она, но от бдительной подруги это сделать было не так-то просто. — Правда, Юка-чан. Я задумалась о своём, только и всего.
— И за одежду всё цепляешься. Жарко тебе, что ли? — разумеется, и эту деталь Канаэ взяла на карандаш, что заставило Эрику стыдливо зардеться.
— Не жарко, — кротко пробормотала Эрика, прекратив терзать ленту и схватившись уже за край юбки. — Просто откуда-то ощущение, что я сегодня странно выгляжу.
— И всё?
Услышав такой ответ, Эрика обиженно надула щёки. Канаэ была для неё верхом естественной японской красоты: мягкие чёрные волосы блестели на солнце и в любую погоду лежали идеально без утюжка. Стройная и длинноногая, она могла бы податься в модели и презентовать на подиуме наряды дорогих брендов, на которые Эрика могла лишь засматриваться в перепадающих ей бесплатно модных журналах. А её лицо… Выразительные брови, подтянутые щёки, тонкие губы — будто актриса дорогого фильма, всегда подвижная, но идеальная в каждом кадре. Даже её щербинка в зубах казалась неотъемлемой, ничуть не портящей её изюминкой — открытая, лишённая стеснения улыбка Канаэ располагала с радостным трепетом в груди на неё отвечать.
— Не дуйся. Я ничего странного не заметила, — прищурившись, Канаэ невесомо щёлкнула Эрику по носу. — Как по мне, очень даже в твоём стиле. К чему переживать, если ты обычно что-то такое и носишь?
— Тоже правда, но… — наморщив нос, Эрика снова принялась дёргать ленточку. — Может, именно сегодня что-то не то.
Задумчиво нахмурившись, Канаэ обошла её кругом, затем остановившись спереди и начав тщательно разглядывать приталенную рубашку белого цвета с обилием рюшей и кружева. Пусть она и не была дорогой, детали были выполнены искусно, и шла она в комплекте с чёрной юбкой по колено — по сути, готовый образ. Потратив на оценку ещё с минуту, Канаэ удовлетворённо кивнула, а сосредоточенный вид сменился на спокойную улыбку.
— Сидит хорошо, длина подходящая. Или материал тебе не нравится?
— Не в этом дело…
Весь гардероб Эрики, сколько она себя помнила, выбирал её отец. То, что детская одежда была намного дешевле, она могла понять хотя бы по тому, что сам отец хранил от силы пару спортивных костюмов и кожаную куртку на холодное время года. Дома не было игрушек, питались они в основном уценённой готовой едой из конбини*, но зато шкафы были полны платьев, юбок и рубашек — все почему-то на европейский манер. Часть этой одежды путешествовала с семьёй Юто от квартиры к квартире, а часть перепродавалась или выбрасывалась, заменяясь новой. Недорогие и лишённые воспоминаний, но безусловно милые вещички.
Выразить дискомфорт словами у Эрики толком не получалось. Порой она нравилась себе в зеркале настолько, что на щеке своего отражения хотелось оставить крепкий поцелуй; порой, особенно при первом выходе из дома в новых вещах, она чувствовала себя несуразно большой. Противное ощущение пропадало, когда отец счастливо восклицал: «До чего ты маленькая!», стискивая её в руках, и к этому добавлялись сравнения с куклой от неизменно добродушных тётушек-соседок. Но стоило некоторым детям в школе или на улице прыснуть от смеха при виде неё, как ощущение возвращалось вновь. Им не требовалось облекать это в слова, ведь ближайшее к Эрике зеркало тут же показывало ей всю правду: её руки и плечи были грязными от веснушек, с щёк почти не сходили нелепые красные пятна, а ноги были недостаточно худыми, чтобы компенсировать её низкий рост.
Основной изъян, исправить который было невозможно, бросался в глаза ещё больше. Неуклюжее смешение японских черт по отцу и европейских по матери делало её навсегда чужой здесь. На маленьком, имеющем потенциал быть милым лице расположились вздёрнутый нос, бессмысленно большие глаза и яркая россыпь веснушек, на исчезновение которых с возрастом Эрика отчаянно надеялась. Но спасло бы это общую картину? И волосы, эти кричащего цвета рыжие волосы, которые отец не разрешал состричь или покрасить… Сколько ни расчёсывай, они пушились, загибались, вились в случайном направлении отдельными локонами, отличаясь и от желанной прямой укладки, и от аккуратных крупных кудрей. Часто вместо того, чтобы бороться с ними, Эрика хотела сесть на пол, расплакаться и больше никогда не выходить из дома.
— Может, я правда слишком много думаю о своём внешнем виде. Ты, Юка-чан, в любой одежде такая красивая и уверенная… — уточнила Эрика, но фраза вышла совсем не такой, как проигрывалось в голове.
— Мама говорит, что шмотки — это ерундово, — беспечно развела руками Канаэ, а Эрика едва не хихикнула от выбора слов. Вот вечно она была такой: от и до непринуждённой, и потому настолько харизматичной. — Да и мне как-то наплевать, лишь бы было удобно. Одноклассницы иногда посмеиваются, но они и без этого нашли бы, за что меня пристыдить.
— Это им должно быть стыдно, — искренне возмутилась Эрика. — Завидуют тебе, наверное.
«Я тоже завидую», — добавила она про себя. — «Но по-белому ведь не считается».
— Пофиг, я ради них прихорашиваться не буду, — фыркнула Канаэ, поддев носком кроссовка попавшийся на пути камень. — Я лучше умру, чем буду во что-то рядиться ради чужого одобрения.
Слова вряд ли были направлены на Эрику, но колко ей отозвались. Пальцы сами нашли теперь уже не ленточку, а вдруг показавшийся тугим рукав рубашки. Скорее всего, Канаэ безобидно делилась с ней одним из своих принципов, который считала важным. А может, Эрика поняла что-то неправильно, и фраза была адресована и ей в том числе.
— А хотеть чужого одобрения… плохо? — недавний смех перебил гадкий ком в горле, как при простуде, но Эрика всё равно постаралась улыбнуться, хоть уголки губ по ощущениям упрямо поползли вниз.
— Ты что, на свой счёт это восприняла? — отмахнулась Канаэ, однако, увидев лицо Эрики, вмиг остановилась и положила ладони ей на плечи. — Погоди, серьёзно?
Когда вместо ответа Эрика жалобно поджала губы, Канаэ протяжно вздохнула, оглядываясь по сторонам, и потянула её к большой цветочной клумбе. Расстелив на широком каменном бордюре свою ветровку, Канаэ кивком предложила Эрике присесть, что та и сделала, пускай места хватило только на одного.
— Не плохо, конечно. Просто оно мне не так важно, это одобрение, — Канаэ тоже опустилась на бордюр, подмяв под себя ногу. — Если для тебя оно имеет значение, то я не вижу проблемы. Ничего страшного, что мы придаём разным вещам разную ценность.
— Ничего страшного… — повторила Эрика, чувствуя себя отстранённой ещё сильнее, но её плечи снова убедительно стиснули.
— Эрика, — обратившись к ней по имени, Канаэ несильно скривилась; когда она делала такие исключения, разговор заходил в действительно серьёзное русло. — Нет ничего страшного в том, чтобы искать одобрения. Но за желанием его найти должно быть твоё впечатление от себя. Тебе-то самой нравится, как ты выглядишь? Тебе в этом комфортно?
— Я не хочу носить ничего другого, — призналась Эрика, слабо улыбнувшись. — И папу радую, он тоже очень любит эту одежду. А то, что надо мной смеются… наверное, всё из-за моей неуклюжести.
— Или из-за того, что большинство людей — дураки, — хмыкнув, Канаэ встряхнула её за плечи перед тем как отпустить. — Особенно мальчишки. Видят тебя и думают, поди, что имеют дело с настоящей принцессой. Вот и смеются от нервов, понимая, что им ничего не светит.
Эрика улыбнулась уже увереннее, благодарно, почувствовав, как щёки её порозовели. Комплимент от красавицы, с которой она не осмеливалась даже мечтать встать в один ряд, придавал веры в себя. Нежным жестом поправив воротник её рубашки, Канаэ тоже добродушно просияла, подтверждая искренность своих слов.
— Вот бы эти мальчишки были хоть немного похожими на тебя…
— Правда? — оживилась Канаэ, хитро прищурившись, и вздёрнула подбородок. — Чего тогда на меня вместо них внимание не переключишь? И так ведь почти всегда вместе.
— Ну Юка-чан! — от неожиданной смены настроения беседы Эрика поперхнулась воздухом. — Нельзя же так!
— Раз я не мальчик, то с тобой не справлюсь? — рассмеялась Канаэ, склонив голову к плечу. — Шучу, не парься. К тому же, твой папа меня недолюбливает.
«Неправда», — хотела было поспорить Эрика, однако игнорировать собственные воспоминания было тяжело: хоть причина и оставалась для неё загадкой, отец действительно не жаловал Канаэ. Он никогда не запрещал им дружить, но, стоило в диалоге проскользнуть упоминанию очередной предстоящей встречи, напоминал не задерживаться и быстро менял тему.
— Ты застала меня врасплох, — смущённо проворчала Эрика, слегка ущипнув Канаэ за плечо.
— Извини, я не специально, — шикнула Канаэ, снова засмеявшись. — Ни я, ни дворовые мальчишки тебе не чета. Подыскать бы тебе настоящего принца.
— Опять издеваешься?..
— Нет, говорю как есть, — подначивающая улыбка не до конца сошла с лица Канаэ, но тон её голоса уже стал сдержаннее. — Принц здесь и нужен. Но перед поисками надо определиться, с кем мы хотим иметь дело. Каким ты его видишь? Внешность, там, характер…
— Это вообще не самое главное, — качнула головой Эрика.
Всю жизнь пробыв белой вороной, она не могла позволить себе осудить другого человека за внешность. Даже черты лица, кажущиеся ей непривлекательными, исправляла неподдельная улыбка. А характер, разве он имел значение, если речь шла о настоящей любви?
— Главное — чтобы мы любили друг друга, — добавила она, провалившись в попытке грамотнее связать слова между собой. — Любви даже сложный характер не помеха. Он и у меня не сахар… Но если по-настоящему полюблю человека, я для него всё что угодно сделаю.
— Прямо всё что угодно? — усмехнувшись, Канаэ опустила ладонь на руки Эрики, немного сжав их. — Осторожнее, а то вдруг наткнёшься на принца-колючку и потом пожалеешь.
— Я не боюсь уколов. Мне даже нравится, — сама опешив от своей неуместной честности, Эрика удивлённо моргнула и поспешила оправдаться. — Ну, то есть, я потерпеть могу. Я же не маленькая.
— Это и не про боль, — не выпуская руки Эрики из своих, Канаэ подняла на неё взгляд, в котором на мгновение блеснула не по возрасту осознанная искра: такими глазами смотрел учитель, когда пытался донести важность чего-то не до всего класса, а до тебя отдельно. — Шипы-то маленькие и незаметные. Как зайдёт под кожу, так и не вытащишь. Знаешь, чем это может закончиться?
«Тем, что этот человек будет со мной неразлучен?» — промолчала Эрика, с трудом сдерживая восхищённую улыбку. Если так, то пусть этот человек остаётся у неё под кожей, лишь бы ему было там тепло и комфортно. Если так, то ей даже не особо хочется его выпускать. Канаэ всё ещё ждала ответа, и Эрика, откашлявшись для виду, вернулась в разговор, игнорируя снова подступившую к лицу краску.
— Не знаю. Но я буду осторожна, — разорвав прикосновение их рук, от которого она успела немного утомиться, Эрика мягко обхватила мизинец Канаэ своим. — Клянусь-клянусь.
Канаэ фыркнула от смеха и увела ладонь в сторону, не дав заключению клятвы продлиться слишком долго.
— Хорошо, Юка. Буду за тобой приглядывать, чтобы ты это обещание точно сдержала, — она спрыгнула с бордюра, поманив Эрику за собой. — Пошли, мне ещё до дома тебя провожать.
Сумерки привычно опускались на город в районе шести часов. Эрика не жаловала темноту — удалённые от центра кварталы были пугающе немноголюдными, да и ориентироваться после захода солнца становилось труднее — поэтому домой возвращалась с последними лучами или раньше. Отец тоже был против прогулок поздним вечером, хоть сам порой отсутствовал ночи напролёт и далеко не всегда обращал внимание, была Эрика дома или нет.
Старая железная дверь казалась тонкой и не создавала иллюзии безопасности; под неё без конца поддувал ветер, разгуливая по комнатам и нередко становясь причиной лёгких симптомов простуды. Иногда, беспричинно размышляя о том, как легко такую дверь можно выломать, Эрика забивалась в угол отцовской комнаты, спрятавшись за штору — как будто в случае взлома это бы чем-то помогло.
Она не помнила, каким по счёту было это съёмное жильё, но плохие ассоциации пристали к нему с первых дней. Эрика не была привередливой, вовсе нет, вот только наличие своей комнаты не компенсировало постоянных холода и полумрака. Всё в этой квартире было страшным — и хлипкая дверь, и пронзительно скрипящие доски пола, и живущие в ванной и на кухне мокрицы, бояться которых Эрика не переставала, пусть и видела их ежедневно. А в моменты, когда страх поглощал её целиком, из памяти исчезали немногочисленные хорошие вещи — вроде того, что ей с отцом опять повезло с соседями, дружелюбными пожилыми людьми, или того, что матрас на новой кровати был чище и мягче.
Сегодня, переступая порог квартиры, Эрика не думала ни о чём плохом. Её легко портящееся настроение так же легко поднималось от весёлой прогулки или добрых слов, которых она в этот раз получила вдоволь. Поддержка Канаэ приободрила её настолько, что Эрика не строила будничных догадок о том, дома отец или нет. Вместо этого присутствовало немного детское для её возраста желание, о котором она предпочитала никому не говорить — полистать одну из немногих книжек с картинками, что были в её распоряжении, и помечтать о своём. Изначального владельца этих книг Эрика не знала, ещё давно отыскав их на балконе самой первой съёмной квартиры и перепрятав в картонную коробку со своими сокровищами.
— Я дома! — оповестила она по привычке, сбросив туфли на ковёр и заперев дверь.
В дополнение к чудесному вечеру вечно ворчливая квартира перестала тут и там издавать звуки. Маленькая холодильная камера на кухне не гудела, пол не скрипел от каждого шага, приглушённого бормотания соседского телевизора тоже не было слышно. Предвкушая редкое время в тишине, Эрика чуть ли не вприпрыжку понеслась в свою комнату, но на пути у неё выросло непредвиденное препятствие.
— Ах! — влетев в преградившую ей путь фигуру, Эрика тут же отпрянула, прижав руки к груди. Жалкая доля секунды, ушедшая на то, чтобы поднять взгляд, стоила ей нешуточного испуга.
Даже свету было не угнаться за юным воображением. Эрика успела прокрутить в голове все возможные сценарии проникновения в дом не то грабителя, не то чудища, вылезшего со страниц страшной сказки. И пусть чудищ, насколько ей было известно, не существовало, а красть у семьи Юто было нечего, сердце всё равно ушло в пятки, а ноги подкосились.
Однако на полу она оказалась не благодаря чужаку или злодею. Подтянув к себе ушибленную коленку, Эрика наконец разглядела в полутьме коридора лицо отца, не сразу показавшееся знакомым. Точно сам воздух вокруг него изменился, хоть не говорили они всего лишь со вчерашнего вечера: ночью она слышала хлопок двери, а утром, пока тот крепко спал, приготовила завтрак на двоих и ушла на улицу. Ожидаемое успокоение не пришло, а в ушах всё так же тревожно звенело, но Эрика заставила себя вернуться в реальность.
— Папа… Что же ты мне ничего не ответил? — не дождавшись протянутой руки, она поднялась сама. Несмотря на регулярную уборку, полы быстро пачкались из-за странной привычки отца не разуваться, а за грязь на новой одежде Эрику бы непременно отругали.
Он не проронил ни слова и сейчас. Невольно отойдя на шаг, Эрика прищурилась, разглядывая человека напротив. Не могла же она ошибиться? Не примерил ли монстр внешность отца в попытке обвести её вокруг пальца? Нет, черты лица были слишком родными, чтобы их не узнать. В жёлтом свете коридорной лампы засияли мокрые от слёз глаза, а взгляд был прикован к единственной точке, словно застекленел. Эрика не могла понять, на что именно смотрел отец, но эта деталь беспокоила её меньше другой, куда более очевидной. Он опять плакал. С сожалением поджав губы, Эрика несмело раскрыла руки ему навстречу.
Вопрос «что случилось?» Юто друг другу не задавали. Эрика не всегда могла сформулировать ответ на него в силу возраста, а Оджиро избегал разговоров о тяготах и переживаниях как огня, пока не отравлял свой организм алкоголем. По его красным щекам и носу Эрика прекрасно понимала, что он сделал это снова. Она не собиралась расспрашивать его о причинах, но догадывалась, что дальше всё пойдёт по знакомому сценарию: проплакавшись в её руках, отец будет бессвязно жаловаться на жизнь, раскаиваться и тосковать о прошлом, а через пару часов заснёт беспробудным сном до следующего полудня.
И всё-таки, избавиться от ощущения странного изменения в его состоянии не получалось. Заметив протянутые ему руки, отец наконец посмотрел на Эрику в упор, но выражение его лица не стало для неё понятнее. Беспомощно моргая, словно пытаясь достать из глаз соринку, он мелко зашевелил губами, не издавая при этом ни звука. Изгиб бровей и морщинки под нижним веком просили сочувствия, но сузившиеся зрачки кололи иголками. Взгляд был недобрым.
— Ты не спишь? — его рот снова задвигался, выдавая не слово, а целое предложение. Несмотря на охриплость голоса, в нём всё ещё читался отец. Выдохнув напряжение, Эрика подалась вперёд и благодарно сжала его в объятиях. Кажется, чувство это возникло просто из-за подтверждения, что в тело отца не втиснулся чужой ей человек или не человек вовсе.
— Семь вечера всего, — улыбнулась она, утыкаясь носом в его плечо и тут же инстинктивно отстраняясь. От одежды и кожи отца исходил кислотный, почти сравнимый с уксусом запах. Резких движений делать не стоило, поэтому объятия Эрика не прервала, задержав воздух в лёгких и решив потерпеть. — Рано пока спать.
— Рано… раз рано, что же ты тогда проснулась? — задумчиво пробормотал отец, небрежно пригладив её волосы. — Рано встала и меня разбудила, получается. Но раз мы встали, то и позавтракать уже можно.
— Папа, сейчас вечер, — растерявшись, Эрика увела голову от прикосновения, ловя его взгляд. — Семь вечера. Ты меня не слышал?
— Вечера… — отозвался он эхом, спустя небольшую паузу скривив губы в подобии понимающей улыбки. — Точно ведь, вечера. Я так долго проспал, и ты меня не разбудила? Где ты была?
Эрика не знала, что происходило с отцом днём. Был ли он дома, отсыпаясь всё это время, или бродил по своим делам, что в итоге привело к такому жуткому состоянию. О своём затянувшемся сне он судил с уверенностью, подтверждений которой не было, и Эрика боялась, что правду так и не узнает. Но как было помочь ему? Что это был за запах? И эти маленькие изменения в поведении, чем они были вызваны?
— Я гуляла с Юкой-чан, — Эрика незаметно поёжилась, когда ладони отца с её плеч спустились по рукам, бесцельно переминая в пальцах ткань рубашки.
— Это кто? Ты о ней раньше не говорила, Эрия… — не сразу поймав себя на оговорке, он апатично похлопал глазами. — Эрика. Прости.
Эрика не стала напоминать, что это имя слетало с его губ довольно часто, тем более в моменты слабости. Лишь одного человека сердце отца было неспособно отпустить. Явно погрустнев даже сквозь пьяное помутнение рассудка, он продолжил перебирать пальцами пуговицы, ленточки и оборки на её одежде, точно осматривая на предмет изъяна.
— Ты испачкалась? — руки его остановились на подоле юбки. Искусственную безучастность в интонации прорезал почти требовательный холод. Опустив взгляд, Эрика увидела на чёрной ткани едва заметные сероватые следы грязи — следствие её недавнего падения на пол.
— Я упала, — виновато склонила голову Эрика, потянувшись отряхнуть одежду.
Отец держал край юбки мёртвой хваткой, прожигая его взглядом. В какой-то момент Эрике почудилось, что ткань вот-вот надрывно затрещит от натяжения, но пальцы его разжались так же резко, без предупреждения.
— Ты же впервые это надела. Почему ты грязная? — в ещё тихом, но уже подрагивающем от эмоций голосе постепенно закипала злость, подобную которой Эрика от отца никогда не слышала. — Как ты умудрилась?
— Это всего лишь пыль. Я сейчас сотру её в ванной, ты только…
— Ты думаешь, я получаю это всё за бесплатно?.. — шумно выдохнув через нос, оборвал её отец. По щекам его покатились крупные слёзы, которые он лишь размазал по лицу в безуспешной попытке смахнуть. — Что мне это ничего не стоит… Так это, по-твоему? Это ты тоже от матери унаследовала?
Вспышки агрессии не случилось, и Эрика зря готовилась к мнимому удару. Однако эти слёзы, не похожие на обычные, были словно тикающей бомбой. Руки отца било дрожью от самого плеча, а ладони с силой сжимались и разжимались, как будто проверяя кости на прочность. Нервные, сдерживаемые рыдания вместо знакомого высвобождения горя грозили вылиться во что-то ещё, и Эрика, чувствуя это, отступила на шаг.
— Нет, прости меня… Я быстро это исправлю, — она продолжила пятиться назад, ощутив, как пальцы нашарили холодную ручку двери в ванную.
— Не иди туда, — остановил её отец, прижав ко лбу ладонь, затем сползшую на глаза. — В другую дверь. И не появляйся до завтра для своего же блага, Эрика.
Эрика неверяще замотала головой, стиснув ручку крепче. Теперь он собрался выгнать её из дома? И к кому из всех знакомых, не посвящённых в проблемы отца с алкоголем, ей было податься? Предчувствие беды стояло комом в горле, подтолкнув Эрику попятиться к порогу. Страх за себя в этой ситуации был не так силён: отцу могла понадобиться помощь. Если бы был надёжный, доверенный друг, что не потребует от неё лишних объяснений…
— Убирайся уже! — отец подогнал её неожиданным криком, и Эрика выскочила за дверь быстрее, чем подумала о другом решении.
Щелчка замка или задвижки по ту сторону не послышалось. Вероятно, отец так и застыл на своём месте, сдерживая новые, пугающие, разрывающие его эмоции. Спешным шагом минуя соседские двери, Эрика остановилась и перевела дыхание уже на безопасном расстоянии, держась за готовое вырваться из груди сердце. Осквернение родительской репутации в глазах отзывчивых тётушек, возможный вызов полиции — этих мыслей у Эрики не было, зато было беспокойное понимание, что ничем хорошим такое спасение не закончится.
Он был отстранённым и переменчивым, но настолько непонятным — никогда. Обида, растерянность и паника прожигали в Эрике невидимые дыры, оседали внутри чем-то тяжёлым вместо разрешения от души расплакаться. Невышедшие слёзы превратились в причудливое топливо, и, точно кто-то изо всех сил толкнул её в спину, Эрика пустилась в бег быстрее, чем когда-либо умела. Вниз по лестнице, на улицу, оставляя позади подслеповатые дома со слабо горящими окнами, позволяя ногам нести себя к одному из немногих мест, которые она помнила лучше, чем как дышать; к последнему другу семьи Юто.
В темноте Эрику путали даже заученные ориентиры, поэтому дорога заняла у неё вдвое больше времени. Она петляла дворами, избегая больших улиц, чтобы ненароком не наткнуться на пытливого взрослого — комендантский час или нет, было достаточно поздно, и отчаянно спешащий куда-то ребёнок мог привлечь нежеланное внимание. Зная, что ругаться было плохо, Эрика проклинала одинаковые скопления домов и своё глупое неумение ориентироваться, но подгоняла себя к цели с таким же рвением.
К этому часу она могла быть в своей комнате, зачитываться книгами или рисовать в записной книжке отца одолженными у Канаэ фломастерами. Будь его настроение хорошим, они бы сходили до конбини* и поужинали вместе, и Эрика, может, услышала бы очередную забавную историю про одно из его непостоянных мест работы. Горечь и злость сменяли друг друга, делая всё в ней, вплоть до физических ощущений, заметным и острым: вот туфля во время бега больно натёрла ей ногу, а вот хвостики, над аккуратностью которых она так хлопотала утром, растрепались и запутались почти до колтунов. От принцессы, к которой с теплом обращалась Канаэ, ничего не осталось.
Взлетев по лестнице на второй этаж, Эрика сразу отыскала заветную дверь, и, даже не пытаясь допрыгнуть до звонка, забарабанила по ней кулаками. Её топот, верно, должен был разбудить соседей, и при худшем раскладе они могли успеть выйти первыми и вышвырнуть её взашей, но единственное за этот день чудо всё-таки случилось. Ключ мелодично провернулся в замке, и в открывшемся её взгляду дверном проёме появился худой, опрятно одетый молодой человек.
— Эрика? — не разбуженный, не раздражённый отвлечением от важного дела, он обратился к ней спокойным тоном, выдавая удивление лишь слегка приподнятыми бровями. Этого хватило, чтобы выбить Эрику из колеи настолько, что её глаза застлало пеленой. Спокойствия она ожидала меньше всего.
— Кано-сан! — не поддавшись слезам, она сморгнула робкие капли выступившей влаги, с трудом заставив себя понизить голос. — Кано-сан, папа там один, и он чувствует себя ужасно! Случилось что-то плохое, но я не знаю, что вообще…
— Он болен? — опустившись на корточки, Кано заглянул ей в глаза, прикосновением к плечу точно напоминая, что Эрике стоило говорить по существу. — Что случилось такого, что он не смог прийти сюда с тобой?
— Я не знаю! Он не болен, но что-то… — потерялась Эрика, с досадой жмурясь от невозможности описать произошедшее. — Что-то с ним странное, будто он выпил, но ведёт себя по-другому… смотрит по-другому, говорит! Никогда он так на меня не кричал! Прогнал меня… сказал, что до завтра мне лучше не появляться!
Лицо Кано помрачнело. Осмотрев сперва одну, а затем вторую её щёку, он осторожно положил поверх её ладони свою, столь же пристально скользнув взглядом по одежде и волосам.
— Ты в порядке, Эрика? Скажи честно, — спросил он серьёзно, но без тени упрёка или обвинения. — Почему не пошла к другому взрослому?
— Не у меня нужно спрашивать, в порядке ли я! — выпалила Эрика, перехватив руку Кано и умоляюще её сжав. — У папы больше нет друзей! Мне больше некого попросить… Мы же можем сделать его таким, как раньше? Обязательно же должен быть способ, правда? Ему ведь плохо…
Не в силах и дальше копить слёзы в себе, Эрика разрыдалась так же громко и обильно, как её отец. Коснувшись свободной ладонью её спины, Кано прижал её к груди, ничего не отвечая. От такого непривычного, такого тёплого жеста Эрика вздрогнула, зашмыгав носом ещё чаще. В чужих руках ей понравилось быть так сильно, что от усталости и переизбытка эмоций она чуть не рухнула на пол. Но её держали крепко и нежно, без слов напоминая, что ничего — ни выходка отца, ни комендантский час, ни возможно проснувшиеся от переполоха чужие соседи — сейчас не было важнее этого объятия. Эрика тихо всхлипывала, не смея разрушать этот момент, а втайне и вовсе желая, чтобы всё на свете, кроме него, перестало существовать.
Через какое-то время всхлипы остановились, плечи прекратили сотрясаться, а липкие дорожки слёз на щеках высохли почти полностью. Заключённой в приятном тепле Эрике только и оставалось, что по ниточке распутывать образовавшийся в голове комок мыслей. Она начала этот злосчастный день с фантазий о принцах и принцессах, с расспросов о причинах полюбить кого-то и с озвученного ей же желания быть любимой кем-то. Но всё было проще, настолько проще, что эта подлая истина грубо натянула на лицо Эрики кривую улыбку.
Этот непримечательный день начался как один из многих хороших. Щадящее весеннее солнце пригревало большие руки жилого комплекса, сомкнувшиеся над головами снующих по улице детей. Воздух был сухим, но не жарким, благодаря отбрасывающим щедрые тени железобетонным гигантам. Неторопливый, забавно тянущийся, но не то чтобы особенный выходной, как одна фигурная конфета в дорогой коробке, к которой ещё никто не притронулся: конечно, какой бы красивой и желанной она ни была, одной ты не наешься, и вот уже половины коробки как не бывало.
До нынешнего дома Эрики было около двадцати минут пешком. Прошлая квартира, в которой они с отцом задержались на целый год, ютилась под боком у этого жилого комплекса, хоть и выглядела куда более обветшалой и скудной на фоне чистого, окружённого зеленеющими деревьями здания. В одном из подобных жила и Канаэ; на осторожные вопросы, касающиеся достатка её семьи, она отвечала, что денег было достаточно. Порой Эрике было сложно в это поверить — не то из-за худого, почти истощённого для своего роста тела девочки, не то из-за простой, никогда не подходящей по размеру одежды.
А ещё Канаэ не нравилось, когда Эрика звала её именно так. Вскоре после начала их дружбы они условились обращаться друг к другу на «Юка» — милое прозвище, легко складывающееся из имени и фамилии обеих девочек. «А мы не запутаемся?» — спросила тогда Эрика, хотя не имела ничего против такого обращения. «Не запутаемся! Считай, это наше особенное слово. Как «никоичи»*, но только для нас двоих» — настояла на своём Канаэ, и с тех пор Эрика называла её «Канаэ» только у себя в голове.
— Юка, ты чего такая унылая? — только после вопроса Эрика осознала, что какое-то время они шагали молча. Мысленно ускользнув куда-то далеко отсюда, она брела следом за Канаэ на автомате, накручивая на палец ленту от новой рубашки.
— Всё в порядке… — попыталась увильнуть она, но от бдительной подруги это сделать было не так-то просто. — Правда, Юка-чан. Я задумалась о своём, только и всего.
— И за одежду всё цепляешься. Жарко тебе, что ли? — разумеется, и эту деталь Канаэ взяла на карандаш, что заставило Эрику стыдливо зардеться.
— Не жарко, — кротко пробормотала Эрика, прекратив терзать ленту и схватившись уже за край юбки. — Просто откуда-то ощущение, что я сегодня странно выгляжу.
— И всё?
Услышав такой ответ, Эрика обиженно надула щёки. Канаэ была для неё верхом естественной японской красоты: мягкие чёрные волосы блестели на солнце и в любую погоду лежали идеально без утюжка. Стройная и длинноногая, она могла бы податься в модели и презентовать на подиуме наряды дорогих брендов, на которые Эрика могла лишь засматриваться в перепадающих ей бесплатно модных журналах. А её лицо… Выразительные брови, подтянутые щёки, тонкие губы — будто актриса дорогого фильма, всегда подвижная, но идеальная в каждом кадре. Даже её щербинка в зубах казалась неотъемлемой, ничуть не портящей её изюминкой — открытая, лишённая стеснения улыбка Канаэ располагала с радостным трепетом в груди на неё отвечать.
— Не дуйся. Я ничего странного не заметила, — прищурившись, Канаэ невесомо щёлкнула Эрику по носу. — Как по мне, очень даже в твоём стиле. К чему переживать, если ты обычно что-то такое и носишь?
— Тоже правда, но… — наморщив нос, Эрика снова принялась дёргать ленточку. — Может, именно сегодня что-то не то.
Задумчиво нахмурившись, Канаэ обошла её кругом, затем остановившись спереди и начав тщательно разглядывать приталенную рубашку белого цвета с обилием рюшей и кружева. Пусть она и не была дорогой, детали были выполнены искусно, и шла она в комплекте с чёрной юбкой по колено — по сути, готовый образ. Потратив на оценку ещё с минуту, Канаэ удовлетворённо кивнула, а сосредоточенный вид сменился на спокойную улыбку.
— Сидит хорошо, длина подходящая. Или материал тебе не нравится?
— Не в этом дело…
Весь гардероб Эрики, сколько она себя помнила, выбирал её отец. То, что детская одежда была намного дешевле, она могла понять хотя бы по тому, что сам отец хранил от силы пару спортивных костюмов и кожаную куртку на холодное время года. Дома не было игрушек, питались они в основном уценённой готовой едой из конбини*, но зато шкафы были полны платьев, юбок и рубашек — все почему-то на европейский манер. Часть этой одежды путешествовала с семьёй Юто от квартиры к квартире, а часть перепродавалась или выбрасывалась, заменяясь новой. Недорогие и лишённые воспоминаний, но безусловно милые вещички.
Выразить дискомфорт словами у Эрики толком не получалось. Порой она нравилась себе в зеркале настолько, что на щеке своего отражения хотелось оставить крепкий поцелуй; порой, особенно при первом выходе из дома в новых вещах, она чувствовала себя несуразно большой. Противное ощущение пропадало, когда отец счастливо восклицал: «До чего ты маленькая!», стискивая её в руках, и к этому добавлялись сравнения с куклой от неизменно добродушных тётушек-соседок. Но стоило некоторым детям в школе или на улице прыснуть от смеха при виде неё, как ощущение возвращалось вновь. Им не требовалось облекать это в слова, ведь ближайшее к Эрике зеркало тут же показывало ей всю правду: её руки и плечи были грязными от веснушек, с щёк почти не сходили нелепые красные пятна, а ноги были недостаточно худыми, чтобы компенсировать её низкий рост.
Основной изъян, исправить который было невозможно, бросался в глаза ещё больше. Неуклюжее смешение японских черт по отцу и европейских по матери делало её навсегда чужой здесь. На маленьком, имеющем потенциал быть милым лице расположились вздёрнутый нос, бессмысленно большие глаза и яркая россыпь веснушек, на исчезновение которых с возрастом Эрика отчаянно надеялась. Но спасло бы это общую картину? И волосы, эти кричащего цвета рыжие волосы, которые отец не разрешал состричь или покрасить… Сколько ни расчёсывай, они пушились, загибались, вились в случайном направлении отдельными локонами, отличаясь и от желанной прямой укладки, и от аккуратных крупных кудрей. Часто вместо того, чтобы бороться с ними, Эрика хотела сесть на пол, расплакаться и больше никогда не выходить из дома.
— Может, я правда слишком много думаю о своём внешнем виде. Ты, Юка-чан, в любой одежде такая красивая и уверенная… — уточнила Эрика, но фраза вышла совсем не такой, как проигрывалось в голове.
— Мама говорит, что шмотки — это ерундово, — беспечно развела руками Канаэ, а Эрика едва не хихикнула от выбора слов. Вот вечно она была такой: от и до непринуждённой, и потому настолько харизматичной. — Да и мне как-то наплевать, лишь бы было удобно. Одноклассницы иногда посмеиваются, но они и без этого нашли бы, за что меня пристыдить.
— Это им должно быть стыдно, — искренне возмутилась Эрика. — Завидуют тебе, наверное.
«Я тоже завидую», — добавила она про себя. — «Но по-белому ведь не считается».
— Пофиг, я ради них прихорашиваться не буду, — фыркнула Канаэ, поддев носком кроссовка попавшийся на пути камень. — Я лучше умру, чем буду во что-то рядиться ради чужого одобрения.
Слова вряд ли были направлены на Эрику, но колко ей отозвались. Пальцы сами нашли теперь уже не ленточку, а вдруг показавшийся тугим рукав рубашки. Скорее всего, Канаэ безобидно делилась с ней одним из своих принципов, который считала важным. А может, Эрика поняла что-то неправильно, и фраза была адресована и ей в том числе.
— А хотеть чужого одобрения… плохо? — недавний смех перебил гадкий ком в горле, как при простуде, но Эрика всё равно постаралась улыбнуться, хоть уголки губ по ощущениям упрямо поползли вниз.
— Ты что, на свой счёт это восприняла? — отмахнулась Канаэ, однако, увидев лицо Эрики, вмиг остановилась и положила ладони ей на плечи. — Погоди, серьёзно?
Когда вместо ответа Эрика жалобно поджала губы, Канаэ протяжно вздохнула, оглядываясь по сторонам, и потянула её к большой цветочной клумбе. Расстелив на широком каменном бордюре свою ветровку, Канаэ кивком предложила Эрике присесть, что та и сделала, пускай места хватило только на одного.
— Не плохо, конечно. Просто оно мне не так важно, это одобрение, — Канаэ тоже опустилась на бордюр, подмяв под себя ногу. — Если для тебя оно имеет значение, то я не вижу проблемы. Ничего страшного, что мы придаём разным вещам разную ценность.
— Ничего страшного… — повторила Эрика, чувствуя себя отстранённой ещё сильнее, но её плечи снова убедительно стиснули.
— Эрика, — обратившись к ней по имени, Канаэ несильно скривилась; когда она делала такие исключения, разговор заходил в действительно серьёзное русло. — Нет ничего страшного в том, чтобы искать одобрения. Но за желанием его найти должно быть твоё впечатление от себя. Тебе-то самой нравится, как ты выглядишь? Тебе в этом комфортно?
— Я не хочу носить ничего другого, — призналась Эрика, слабо улыбнувшись. — И папу радую, он тоже очень любит эту одежду. А то, что надо мной смеются… наверное, всё из-за моей неуклюжести.
— Или из-за того, что большинство людей — дураки, — хмыкнув, Канаэ встряхнула её за плечи перед тем как отпустить. — Особенно мальчишки. Видят тебя и думают, поди, что имеют дело с настоящей принцессой. Вот и смеются от нервов, понимая, что им ничего не светит.
Эрика улыбнулась уже увереннее, благодарно, почувствовав, как щёки её порозовели. Комплимент от красавицы, с которой она не осмеливалась даже мечтать встать в один ряд, придавал веры в себя. Нежным жестом поправив воротник её рубашки, Канаэ тоже добродушно просияла, подтверждая искренность своих слов.
— Вот бы эти мальчишки были хоть немного похожими на тебя…
— Правда? — оживилась Канаэ, хитро прищурившись, и вздёрнула подбородок. — Чего тогда на меня вместо них внимание не переключишь? И так ведь почти всегда вместе.
— Ну Юка-чан! — от неожиданной смены настроения беседы Эрика поперхнулась воздухом. — Нельзя же так!
— Раз я не мальчик, то с тобой не справлюсь? — рассмеялась Канаэ, склонив голову к плечу. — Шучу, не парься. К тому же, твой папа меня недолюбливает.
«Неправда», — хотела было поспорить Эрика, однако игнорировать собственные воспоминания было тяжело: хоть причина и оставалась для неё загадкой, отец действительно не жаловал Канаэ. Он никогда не запрещал им дружить, но, стоило в диалоге проскользнуть упоминанию очередной предстоящей встречи, напоминал не задерживаться и быстро менял тему.
— Ты застала меня врасплох, — смущённо проворчала Эрика, слегка ущипнув Канаэ за плечо.
— Извини, я не специально, — шикнула Канаэ, снова засмеявшись. — Ни я, ни дворовые мальчишки тебе не чета. Подыскать бы тебе настоящего принца.
— Опять издеваешься?..
— Нет, говорю как есть, — подначивающая улыбка не до конца сошла с лица Канаэ, но тон её голоса уже стал сдержаннее. — Принц здесь и нужен. Но перед поисками надо определиться, с кем мы хотим иметь дело. Каким ты его видишь? Внешность, там, характер…
— Это вообще не самое главное, — качнула головой Эрика.
Всю жизнь пробыв белой вороной, она не могла позволить себе осудить другого человека за внешность. Даже черты лица, кажущиеся ей непривлекательными, исправляла неподдельная улыбка. А характер, разве он имел значение, если речь шла о настоящей любви?
— Главное — чтобы мы любили друг друга, — добавила она, провалившись в попытке грамотнее связать слова между собой. — Любви даже сложный характер не помеха. Он и у меня не сахар… Но если по-настоящему полюблю человека, я для него всё что угодно сделаю.
— Прямо всё что угодно? — усмехнувшись, Канаэ опустила ладонь на руки Эрики, немного сжав их. — Осторожнее, а то вдруг наткнёшься на принца-колючку и потом пожалеешь.
— Я не боюсь уколов. Мне даже нравится, — сама опешив от своей неуместной честности, Эрика удивлённо моргнула и поспешила оправдаться. — Ну, то есть, я потерпеть могу. Я же не маленькая.
— Это и не про боль, — не выпуская руки Эрики из своих, Канаэ подняла на неё взгляд, в котором на мгновение блеснула не по возрасту осознанная искра: такими глазами смотрел учитель, когда пытался донести важность чего-то не до всего класса, а до тебя отдельно. — Шипы-то маленькие и незаметные. Как зайдёт под кожу, так и не вытащишь. Знаешь, чем это может закончиться?
«Тем, что этот человек будет со мной неразлучен?» — промолчала Эрика, с трудом сдерживая восхищённую улыбку. Если так, то пусть этот человек остаётся у неё под кожей, лишь бы ему было там тепло и комфортно. Если так, то ей даже не особо хочется его выпускать. Канаэ всё ещё ждала ответа, и Эрика, откашлявшись для виду, вернулась в разговор, игнорируя снова подступившую к лицу краску.
— Не знаю. Но я буду осторожна, — разорвав прикосновение их рук, от которого она успела немного утомиться, Эрика мягко обхватила мизинец Канаэ своим. — Клянусь-клянусь.
Канаэ фыркнула от смеха и увела ладонь в сторону, не дав заключению клятвы продлиться слишком долго.
— Хорошо, Юка. Буду за тобой приглядывать, чтобы ты это обещание точно сдержала, — она спрыгнула с бордюра, поманив Эрику за собой. — Пошли, мне ещё до дома тебя провожать.
* * *
Сумерки привычно опускались на город в районе шести часов. Эрика не жаловала темноту — удалённые от центра кварталы были пугающе немноголюдными, да и ориентироваться после захода солнца становилось труднее — поэтому домой возвращалась с последними лучами или раньше. Отец тоже был против прогулок поздним вечером, хоть сам порой отсутствовал ночи напролёт и далеко не всегда обращал внимание, была Эрика дома или нет.
Старая железная дверь казалась тонкой и не создавала иллюзии безопасности; под неё без конца поддувал ветер, разгуливая по комнатам и нередко становясь причиной лёгких симптомов простуды. Иногда, беспричинно размышляя о том, как легко такую дверь можно выломать, Эрика забивалась в угол отцовской комнаты, спрятавшись за штору — как будто в случае взлома это бы чем-то помогло.
Она не помнила, каким по счёту было это съёмное жильё, но плохие ассоциации пристали к нему с первых дней. Эрика не была привередливой, вовсе нет, вот только наличие своей комнаты не компенсировало постоянных холода и полумрака. Всё в этой квартире было страшным — и хлипкая дверь, и пронзительно скрипящие доски пола, и живущие в ванной и на кухне мокрицы, бояться которых Эрика не переставала, пусть и видела их ежедневно. А в моменты, когда страх поглощал её целиком, из памяти исчезали немногочисленные хорошие вещи — вроде того, что ей с отцом опять повезло с соседями, дружелюбными пожилыми людьми, или того, что матрас на новой кровати был чище и мягче.
Сегодня, переступая порог квартиры, Эрика не думала ни о чём плохом. Её легко портящееся настроение так же легко поднималось от весёлой прогулки или добрых слов, которых она в этот раз получила вдоволь. Поддержка Канаэ приободрила её настолько, что Эрика не строила будничных догадок о том, дома отец или нет. Вместо этого присутствовало немного детское для её возраста желание, о котором она предпочитала никому не говорить — полистать одну из немногих книжек с картинками, что были в её распоряжении, и помечтать о своём. Изначального владельца этих книг Эрика не знала, ещё давно отыскав их на балконе самой первой съёмной квартиры и перепрятав в картонную коробку со своими сокровищами.
— Я дома! — оповестила она по привычке, сбросив туфли на ковёр и заперев дверь.
В дополнение к чудесному вечеру вечно ворчливая квартира перестала тут и там издавать звуки. Маленькая холодильная камера на кухне не гудела, пол не скрипел от каждого шага, приглушённого бормотания соседского телевизора тоже не было слышно. Предвкушая редкое время в тишине, Эрика чуть ли не вприпрыжку понеслась в свою комнату, но на пути у неё выросло непредвиденное препятствие.
— Ах! — влетев в преградившую ей путь фигуру, Эрика тут же отпрянула, прижав руки к груди. Жалкая доля секунды, ушедшая на то, чтобы поднять взгляд, стоила ей нешуточного испуга.
Даже свету было не угнаться за юным воображением. Эрика успела прокрутить в голове все возможные сценарии проникновения в дом не то грабителя, не то чудища, вылезшего со страниц страшной сказки. И пусть чудищ, насколько ей было известно, не существовало, а красть у семьи Юто было нечего, сердце всё равно ушло в пятки, а ноги подкосились.
Однако на полу она оказалась не благодаря чужаку или злодею. Подтянув к себе ушибленную коленку, Эрика наконец разглядела в полутьме коридора лицо отца, не сразу показавшееся знакомым. Точно сам воздух вокруг него изменился, хоть не говорили они всего лишь со вчерашнего вечера: ночью она слышала хлопок двери, а утром, пока тот крепко спал, приготовила завтрак на двоих и ушла на улицу. Ожидаемое успокоение не пришло, а в ушах всё так же тревожно звенело, но Эрика заставила себя вернуться в реальность.
— Папа… Что же ты мне ничего не ответил? — не дождавшись протянутой руки, она поднялась сама. Несмотря на регулярную уборку, полы быстро пачкались из-за странной привычки отца не разуваться, а за грязь на новой одежде Эрику бы непременно отругали.
Он не проронил ни слова и сейчас. Невольно отойдя на шаг, Эрика прищурилась, разглядывая человека напротив. Не могла же она ошибиться? Не примерил ли монстр внешность отца в попытке обвести её вокруг пальца? Нет, черты лица были слишком родными, чтобы их не узнать. В жёлтом свете коридорной лампы засияли мокрые от слёз глаза, а взгляд был прикован к единственной точке, словно застекленел. Эрика не могла понять, на что именно смотрел отец, но эта деталь беспокоила её меньше другой, куда более очевидной. Он опять плакал. С сожалением поджав губы, Эрика несмело раскрыла руки ему навстречу.
Вопрос «что случилось?» Юто друг другу не задавали. Эрика не всегда могла сформулировать ответ на него в силу возраста, а Оджиро избегал разговоров о тяготах и переживаниях как огня, пока не отравлял свой организм алкоголем. По его красным щекам и носу Эрика прекрасно понимала, что он сделал это снова. Она не собиралась расспрашивать его о причинах, но догадывалась, что дальше всё пойдёт по знакомому сценарию: проплакавшись в её руках, отец будет бессвязно жаловаться на жизнь, раскаиваться и тосковать о прошлом, а через пару часов заснёт беспробудным сном до следующего полудня.
И всё-таки, избавиться от ощущения странного изменения в его состоянии не получалось. Заметив протянутые ему руки, отец наконец посмотрел на Эрику в упор, но выражение его лица не стало для неё понятнее. Беспомощно моргая, словно пытаясь достать из глаз соринку, он мелко зашевелил губами, не издавая при этом ни звука. Изгиб бровей и морщинки под нижним веком просили сочувствия, но сузившиеся зрачки кололи иголками. Взгляд был недобрым.
— Ты не спишь? — его рот снова задвигался, выдавая не слово, а целое предложение. Несмотря на охриплость голоса, в нём всё ещё читался отец. Выдохнув напряжение, Эрика подалась вперёд и благодарно сжала его в объятиях. Кажется, чувство это возникло просто из-за подтверждения, что в тело отца не втиснулся чужой ей человек или не человек вовсе.
— Семь вечера всего, — улыбнулась она, утыкаясь носом в его плечо и тут же инстинктивно отстраняясь. От одежды и кожи отца исходил кислотный, почти сравнимый с уксусом запах. Резких движений делать не стоило, поэтому объятия Эрика не прервала, задержав воздух в лёгких и решив потерпеть. — Рано пока спать.
— Рано… раз рано, что же ты тогда проснулась? — задумчиво пробормотал отец, небрежно пригладив её волосы. — Рано встала и меня разбудила, получается. Но раз мы встали, то и позавтракать уже можно.
— Папа, сейчас вечер, — растерявшись, Эрика увела голову от прикосновения, ловя его взгляд. — Семь вечера. Ты меня не слышал?
— Вечера… — отозвался он эхом, спустя небольшую паузу скривив губы в подобии понимающей улыбки. — Точно ведь, вечера. Я так долго проспал, и ты меня не разбудила? Где ты была?
Эрика не знала, что происходило с отцом днём. Был ли он дома, отсыпаясь всё это время, или бродил по своим делам, что в итоге привело к такому жуткому состоянию. О своём затянувшемся сне он судил с уверенностью, подтверждений которой не было, и Эрика боялась, что правду так и не узнает. Но как было помочь ему? Что это был за запах? И эти маленькие изменения в поведении, чем они были вызваны?
— Я гуляла с Юкой-чан, — Эрика незаметно поёжилась, когда ладони отца с её плеч спустились по рукам, бесцельно переминая в пальцах ткань рубашки.
— Это кто? Ты о ней раньше не говорила, Эрия… — не сразу поймав себя на оговорке, он апатично похлопал глазами. — Эрика. Прости.
Эрика не стала напоминать, что это имя слетало с его губ довольно часто, тем более в моменты слабости. Лишь одного человека сердце отца было неспособно отпустить. Явно погрустнев даже сквозь пьяное помутнение рассудка, он продолжил перебирать пальцами пуговицы, ленточки и оборки на её одежде, точно осматривая на предмет изъяна.
— Ты испачкалась? — руки его остановились на подоле юбки. Искусственную безучастность в интонации прорезал почти требовательный холод. Опустив взгляд, Эрика увидела на чёрной ткани едва заметные сероватые следы грязи — следствие её недавнего падения на пол.
— Я упала, — виновато склонила голову Эрика, потянувшись отряхнуть одежду.
Отец держал край юбки мёртвой хваткой, прожигая его взглядом. В какой-то момент Эрике почудилось, что ткань вот-вот надрывно затрещит от натяжения, но пальцы его разжались так же резко, без предупреждения.
— Ты же впервые это надела. Почему ты грязная? — в ещё тихом, но уже подрагивающем от эмоций голосе постепенно закипала злость, подобную которой Эрика от отца никогда не слышала. — Как ты умудрилась?
— Это всего лишь пыль. Я сейчас сотру её в ванной, ты только…
— Ты думаешь, я получаю это всё за бесплатно?.. — шумно выдохнув через нос, оборвал её отец. По щекам его покатились крупные слёзы, которые он лишь размазал по лицу в безуспешной попытке смахнуть. — Что мне это ничего не стоит… Так это, по-твоему? Это ты тоже от матери унаследовала?
Вспышки агрессии не случилось, и Эрика зря готовилась к мнимому удару. Однако эти слёзы, не похожие на обычные, были словно тикающей бомбой. Руки отца било дрожью от самого плеча, а ладони с силой сжимались и разжимались, как будто проверяя кости на прочность. Нервные, сдерживаемые рыдания вместо знакомого высвобождения горя грозили вылиться во что-то ещё, и Эрика, чувствуя это, отступила на шаг.
— Нет, прости меня… Я быстро это исправлю, — она продолжила пятиться назад, ощутив, как пальцы нашарили холодную ручку двери в ванную.
— Не иди туда, — остановил её отец, прижав ко лбу ладонь, затем сползшую на глаза. — В другую дверь. И не появляйся до завтра для своего же блага, Эрика.
Эрика неверяще замотала головой, стиснув ручку крепче. Теперь он собрался выгнать её из дома? И к кому из всех знакомых, не посвящённых в проблемы отца с алкоголем, ей было податься? Предчувствие беды стояло комом в горле, подтолкнув Эрику попятиться к порогу. Страх за себя в этой ситуации был не так силён: отцу могла понадобиться помощь. Если бы был надёжный, доверенный друг, что не потребует от неё лишних объяснений…
— Убирайся уже! — отец подогнал её неожиданным криком, и Эрика выскочила за дверь быстрее, чем подумала о другом решении.
Щелчка замка или задвижки по ту сторону не послышалось. Вероятно, отец так и застыл на своём месте, сдерживая новые, пугающие, разрывающие его эмоции. Спешным шагом минуя соседские двери, Эрика остановилась и перевела дыхание уже на безопасном расстоянии, держась за готовое вырваться из груди сердце. Осквернение родительской репутации в глазах отзывчивых тётушек, возможный вызов полиции — этих мыслей у Эрики не было, зато было беспокойное понимание, что ничем хорошим такое спасение не закончится.
Он был отстранённым и переменчивым, но настолько непонятным — никогда. Обида, растерянность и паника прожигали в Эрике невидимые дыры, оседали внутри чем-то тяжёлым вместо разрешения от души расплакаться. Невышедшие слёзы превратились в причудливое топливо, и, точно кто-то изо всех сил толкнул её в спину, Эрика пустилась в бег быстрее, чем когда-либо умела. Вниз по лестнице, на улицу, оставляя позади подслеповатые дома со слабо горящими окнами, позволяя ногам нести себя к одному из немногих мест, которые она помнила лучше, чем как дышать; к последнему другу семьи Юто.
* * *
В темноте Эрику путали даже заученные ориентиры, поэтому дорога заняла у неё вдвое больше времени. Она петляла дворами, избегая больших улиц, чтобы ненароком не наткнуться на пытливого взрослого — комендантский час или нет, было достаточно поздно, и отчаянно спешащий куда-то ребёнок мог привлечь нежеланное внимание. Зная, что ругаться было плохо, Эрика проклинала одинаковые скопления домов и своё глупое неумение ориентироваться, но подгоняла себя к цели с таким же рвением.
К этому часу она могла быть в своей комнате, зачитываться книгами или рисовать в записной книжке отца одолженными у Канаэ фломастерами. Будь его настроение хорошим, они бы сходили до конбини* и поужинали вместе, и Эрика, может, услышала бы очередную забавную историю про одно из его непостоянных мест работы. Горечь и злость сменяли друг друга, делая всё в ней, вплоть до физических ощущений, заметным и острым: вот туфля во время бега больно натёрла ей ногу, а вот хвостики, над аккуратностью которых она так хлопотала утром, растрепались и запутались почти до колтунов. От принцессы, к которой с теплом обращалась Канаэ, ничего не осталось.
Взлетев по лестнице на второй этаж, Эрика сразу отыскала заветную дверь, и, даже не пытаясь допрыгнуть до звонка, забарабанила по ней кулаками. Её топот, верно, должен был разбудить соседей, и при худшем раскладе они могли успеть выйти первыми и вышвырнуть её взашей, но единственное за этот день чудо всё-таки случилось. Ключ мелодично провернулся в замке, и в открывшемся её взгляду дверном проёме появился худой, опрятно одетый молодой человек.
— Эрика? — не разбуженный, не раздражённый отвлечением от важного дела, он обратился к ней спокойным тоном, выдавая удивление лишь слегка приподнятыми бровями. Этого хватило, чтобы выбить Эрику из колеи настолько, что её глаза застлало пеленой. Спокойствия она ожидала меньше всего.
— Кано-сан! — не поддавшись слезам, она сморгнула робкие капли выступившей влаги, с трудом заставив себя понизить голос. — Кано-сан, папа там один, и он чувствует себя ужасно! Случилось что-то плохое, но я не знаю, что вообще…
— Он болен? — опустившись на корточки, Кано заглянул ей в глаза, прикосновением к плечу точно напоминая, что Эрике стоило говорить по существу. — Что случилось такого, что он не смог прийти сюда с тобой?
— Я не знаю! Он не болен, но что-то… — потерялась Эрика, с досадой жмурясь от невозможности описать произошедшее. — Что-то с ним странное, будто он выпил, но ведёт себя по-другому… смотрит по-другому, говорит! Никогда он так на меня не кричал! Прогнал меня… сказал, что до завтра мне лучше не появляться!
Лицо Кано помрачнело. Осмотрев сперва одну, а затем вторую её щёку, он осторожно положил поверх её ладони свою, столь же пристально скользнув взглядом по одежде и волосам.
— Ты в порядке, Эрика? Скажи честно, — спросил он серьёзно, но без тени упрёка или обвинения. — Почему не пошла к другому взрослому?
— Не у меня нужно спрашивать, в порядке ли я! — выпалила Эрика, перехватив руку Кано и умоляюще её сжав. — У папы больше нет друзей! Мне больше некого попросить… Мы же можем сделать его таким, как раньше? Обязательно же должен быть способ, правда? Ему ведь плохо…
Не в силах и дальше копить слёзы в себе, Эрика разрыдалась так же громко и обильно, как её отец. Коснувшись свободной ладонью её спины, Кано прижал её к груди, ничего не отвечая. От такого непривычного, такого тёплого жеста Эрика вздрогнула, зашмыгав носом ещё чаще. В чужих руках ей понравилось быть так сильно, что от усталости и переизбытка эмоций она чуть не рухнула на пол. Но её держали крепко и нежно, без слов напоминая, что ничего — ни выходка отца, ни комендантский час, ни возможно проснувшиеся от переполоха чужие соседи — сейчас не было важнее этого объятия. Эрика тихо всхлипывала, не смея разрушать этот момент, а втайне и вовсе желая, чтобы всё на свете, кроме него, перестало существовать.
Через какое-то время всхлипы остановились, плечи прекратили сотрясаться, а липкие дорожки слёз на щеках высохли почти полностью. Заключённой в приятном тепле Эрике только и оставалось, что по ниточке распутывать образовавшийся в голове комок мыслей. Она начала этот злосчастный день с фантазий о принцах и принцессах, с расспросов о причинах полюбить кого-то и с озвученного ей же желания быть любимой кем-то. Но всё было проще, настолько проще, что эта подлая истина грубо натянула на лицо Эрики кривую улыбку.
Принц, спасающий принцессу из замка, мог быть кем угодно — любящим родителем, дорогой подругой, совершенным незнакомцем; мужчиной, женщиной или таким же, как она, ребёнком. До тех пор, пока чужие руки надёжным замком закрывались у неё за спиной, в ответ Эрика была готова предложить что угодно, даже если это «что угодно» сильно ограничивалось потолком детского воображения.
Казалось, любого человека, самозабвенно поделившегося с ней своим теплом, Эрика была готова полюбить так, как он захочет. Беспокойной фоновой мыслью это приводило к вопросу, несвойственному её возрасту, ответа на который не было в книжках с картинками: как отличались чувства к родителю и возлюбленному? К другу и к человеку, с которым предстояло обменяться клятвами о единстве даже после смерти? Если «принц» был всего один, как он мог принадлежать к уже существующей категории? И были ли вещи, которых нельзя было ради него сделать?
От спутанных размышлений голова Эрики заболела, и она, коротко выдохнув через нос, плотнее прижалась им к плечу своего спасителя. Это были мысли на вырост – когда она станет взрослой, безо всяких сомнений, ответы придут к ней сами собой.
Казалось, любого человека, самозабвенно поделившегося с ней своим теплом, Эрика была готова полюбить так, как он захочет. Беспокойной фоновой мыслью это приводило к вопросу, несвойственному её возрасту, ответа на который не было в книжках с картинками: как отличались чувства к родителю и возлюбленному? К другу и к человеку, с которым предстояло обменяться клятвами о единстве даже после смерти? Если «принц» был всего один, как он мог принадлежать к уже существующей категории? И были ли вещи, которых нельзя было ради него сделать?
От спутанных размышлений голова Эрики заболела, и она, коротко выдохнув через нос, плотнее прижалась им к плечу своего спасителя. Это были мысли на вырост – когда она станет взрослой, безо всяких сомнений, ответы придут к ней сами собой.
© 2026 WARESORA
urbancoveninfo@gmail.com
urbancoveninfo@gmail.com
